Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

прелой листвой, вдруг неожиданно оказалась прямо перед глазами, и актёр почувствовал, как чужие пальцы рвут ворот рубахи и чьи-то ладони вжимают его лицо в холодную грязь. Он сумел освободить правую руку и коротко, со всей ненавистью, ткнул ею куда-то вверх, попав в мягкое; сверху взвыли, хватка на мгновение ослабла, и он перекатился, сбивая одного из нападавших.

Вскочить не дали. Тяжелый удар по рёбрам снова впечатал его в грунт, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли багровые пятна. Мирский отчаянно лягнулся в направлении обидчика ногами, чувствуя, как подошвы находят чью-то плоть, но их было слишком много. Кто-то опять навалился сверху, прижимая к земле, а хлёсткая пощечина, больше похожая на удар открытой ладонью, заставила голову мотнуться в сторону. Вспышка боли ослепила, во рту появился соленый привкус крови, но сознание, вопреки всему, стало ледяным и чётким — он считал их по дыханию, по весу, по запаху дешёвого табака и пота, ожидая лишь одной секунды, когда кто-то из них совершит ошибку, ослабит напор и тогда можно будет вскочить.

Толпа дышала тяжело и яростно, как одно большое животное. В этой свалке уже нельзя было разобрать, кто с кем дерётся и за что; казалось, сама земля под ними сдвинулась, и люди, не удержав равновесия, катились в одну общую яму.

«Ну всё, количеством задавят, черти!» — с тоской подумал Даниил, лёжа на земле и закрывая голову, когда где-то совсем недалеко зашлись трелью полицейские свистки.

Даниил почувствовал, как неожиданно вокруг него стало много свободного места. Давка прекратилась. Матросы обоих кораблей, на ходу снимая одежду, бежали со всех ног к берегу и с разбегу прыгали в чёрную воду.

Трели полицейских свистков резали слух, перекрывая гул прибоя. Городовые, тяжело дыша, высыпали на берег вслед за матросами. Они не кричали «Стой!» и не пытались задержать, и просто вскинули стволы.

Даниил поднялся на колени, отплёвываясь от пыли и в свете заката увидел то, от чего кровь застыла в жилах: стражи порядка хладнокровно, словно на ярмарочном аттракционе, целились в головы людей, мелькавших среди волн. Всплески от пуль ложились совсем рядом с плывущими матросами. Это была не поимка, это была казнь.(*)

Ярость вспыхнула в груди Мирского быстрее, чем он успел осознать опасность. Горло перехватило от возмущения, дар речи пропал, осталась лишь холодная, пружинистая решимость.

Двое городовых стояли на самом краю обрыва, жадно всматриваясь в темноту рейда. Они продолжали свиристеть в свои свистки и были так увлечены «охотой», что не услышали шагов за спиной. Мирский сократил дистанцию в два прыжка. Его руки, еще не остывшие от драки, взметнулись вверх. Он схватил обоих полицейских, чувствуя жёсткое сукно фуражек, и с ожесточением свел их головы вместе. Глухой, костный стук — и оба блюстителя закона мешками свалились к его ногам, даже не успев вскрикнуть.

Матросы в воде этого манёвра не видели, они боролись за жизнь с волнами и ветром, удаляясь от берега. Но Даниил был не один. В паре десятков саженей, там, где кусты подступали к самой дороге, шелохнулась тень. Человек в дорогом костюме, таившийся в зарослях, сорвался с места, вихрем взлетел на подножку дожидавшейся его пролётки.

— Гони! — зашипел он, швыряя извозчику серебряный рубль. — К фотографическому ателье Лихтеранда, на Большую Морскую! Живо!

* * *

(*) Действия полицейских списаны с очерка «Жизнь и служба в Севастополе»:

'Мой дедушка, Алексей Трофимович, рассказывал, как, играя со сверстниками в Ушаковой или Аполлоновой балке, он не еди­ножды наблюдал подобные драки и действия полиции по их пре­сече­нию. Отряд полиции разгоняет дерущуюся толпу, не­сколько матросов вырываются из этой свалки и бегут к морю. Маль­чишки взбираются на железнодорожную насыпь, откуда отлично видно и то, что творится в балке, и то, что происходит на берегу. Устье ка­ждой из этих балок одинаково пере­горожено железнодорожной насы­пью с тоннелем, по которому проложена дорога, ведущая к морю. Матросы на бегу раздеваются, предметы формы оста­ются разбросанными вдоль дороги, ведущей к морю. На бегу же сни­мают ботинки (ботинки на резинках, поэтому снимаются легко), и вот бег­лецы в одном нижнем белье пулей влетают в тоннель, проходящий через железнодорожную на­сыпь, пробе­гают под аркой акведука, лас­точкой прыгают с пирса в море и что есть мочи плывут к своему род­ному кораблю.

Корабли стоят на бочках вдоль фарватера Северной бухты.

Городовые выбегают на пирс, стреляют по уплывающим мат­росам, но чтобы попасть — так такого в жизни ни разу не было. Пока длится «погоня», остальные участники драки помаленьку ис­чезают. Всё это больше напоминало игру в «казаки-разбойники», чем полицей­скую операцию.

В итоге все остаются при своих интересах, все здоровы и счастливы. Матрос, уйдя от полиции и прибывши та­ким образом на ко­рабль, становился героем дня. С негласного разрешения коман­дира, как бы по традиции, он получал у бата­лера лишнюю чарку, а то и две, водки, а также ком­плект обмун­дирования взамен брошенного во время бегства, и до конца дня освобождался от кора­бельных работ. Следует заметить, что коли­чество чарок водки определялось темпе­ратурой заборт­ной воды: зимой — больше, летом — меньше.'

Ссылка на первоисточник: https://sevastopol.su/special-projects/proekt-sevastopolcy-trofim-kalashnikov-konduktor-flota-hroniki-zhizni-nizhnih?ysclid=mo5v263npm726298887

* * *

Вот в какой серии достаточно драк, то это в «Эпохе перемен» — https://author.today/work/144167. Впрочем не только драк…

Глава 15

После драки

Поляна, где только что сошлись стенка на стенку матросы с «Краба» и «Императрицы Марии», представляла собой зрелище поистине апокалиптическое. Казалось, здесь добрые сутки пировали и бесновались черти.

Костёр, вокруг которого ещё недавно царило веселье, был безжалостно растоптан: угли рассыпались пожухлыми искрами, а недоеденные куски мяса, сорванные с шампуров, валялись в пыли вперемешку с битым стеклом и вырванной с корнями травой. Повсюду белели в клочья разорванные форменки, валялись бескозырки с золотым тиснением названий кораблей, чернели сиротливо разбросанные ботинки и ремни. Запах жареного мяса смешивался с едкой вонью дешёвого табака, пролитого самогона и с железным привкусом свежей крови.

Мирский, пошатываясь и морщась от боли в отбитых рёбрах, добрёл до старого дуба. Непослушные пальцы ощупали кору, наткнулись на знакомую ткань. Он с трудом натянул китель, судорожно выдохнул и водрузил на голову фуражку, чудом сохранившуюся в этом хаосе. В паре десятков саженей, в густых зарослях терновника, темнел силуэт пролётки. Единственный извозчик, чья лошадь в испуге загнала экипаж в самую чащу, отчаянно и безуспешно дёргал вожжи под аккомпанемент приглушённой ругани.

— Погоди, мил человек, не рви удила, — глухо