Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

жареного мяса в Ушаковой балке, вспомнил, как мирный вечер внезапно прервался появлением забияк с линкора. Пока Даниил описывал яростную схватку с матросами с «Императрицы Марии», чьи кулаки летали быстрее чаек, старик слушал молча, лишь изредка кивая. Но когда речь зашла о полицейских, выхвативших оружие и начавших палить в толпу матросов, Ахиллес замер, сжав тряпку в руке. Даниил честно поведал, как не смог вытерпеть этой несправедливости и отправил обоих городовых в глубокий нокаут, но решил-таки не оставлять их на берегу и отвёз в участок. Старый моряк слушал его молча, с непроницаемым вниманием и только сдержанно крякнул, запечатывая последнюю рану на скуле своего постояльца, и в этом звуке слышалось одобрение.

На следующее утро, задержавшись из-за необходимости привести в порядок свою форму, Мирский явился на доклад к адмиралу Новицкому в ставшем для него родным образе мичмана Графа. Привыкание он сам себе объяснил тем, что больше не искал скрытое местоположение кинокамеры, не ждал команды «Стоп! Снято!» и не испытывал страха и тоски от того, что съёмочный день превращается в съёмочную бесконечность.

Даниила всё ещё волновала непривычная жёсткость образа и какая-то неловкость, словно он влез в чужую кожу, но уже не коробило от того, как к нему обращаются, как отдают честь, произносят фамилию — Граф. Всякий раз, когда она звучала, в нём поднималось двойственное чувство: смущение от невольного обмана и странная, почти пьянящая лёгкость, как будто он действительно может стать другим человеком, если только достаточно долго проживёт под этим именем.

Кабинет начальника порта встретил его знакомой сухой строгостью: тяжёлый стол, аккуратно разложенные бумаги, тёмная мебель, запах чернил и старого дерева. Павел Иванович сидел так же прямо, смотрел так же строго, как и в первый раз, и брови его были по-прежнему нахмурены, но не грозно и раздражённо, как тогда, а настороженно, будто он ожидал услышать что-то сомнительное, неудобопонятное, требующее немедленного разъяснения. В самом воздухе витало нечто иное, не весть что сулившее.

Во время первой встречи Новицкий почти не смотрел на собеседника: он царапал пером в бумагах, перебирал документы с тем подчёркнутым безразличием, которое бывает похлеще всякого раздражения. Теперь же перо покоилось неподвижно на своём месте. Донесения, аккуратно разложенные стопками, белели на столе, и адмирал к ним не притрагивался. Он прямо и пристально смотрел на мичмана. Не с мягкостью — этого в нём не было, — но с азартным интересом человека, жклающего услышать не формальный рапорт, а залихватскую байку из жизни охотников и рыболовов.

Мирский, ожидая выволочки и не умея разгадать, чем вызвано начальственное молчание, решил сам разрядить напряжение и стал чётко, без эмоций и пауз, докладывать обо всём произошедшем накануне. Он рассказал всё как было — про пикник, про то, как удалось устроить матросам редкий для их службы отдых, про шашлыки, про радостное оживление людей, которым, вероятно, впервые за долгое время дали почувствовать себя не только винтиками большого механизма, но просто молодыми, шумными, жадными до жизни мужчинами, про ссору с матросами с линкора, про явление полиции… Он говорил без лишних украшений, с той честностью, которую можно было принять за простодушие, если не знать, сколько и чего в ней оставлено за кадром. Он умолчал лишь о том, что сам участвовал в драке, не упомянул и того, как именно городовые, вздумавшие стрелять по убегающим и уже плывущим матросам, внезапно оказались вырубленными человеком, которому в ту минуту было не до почтения к власти. Обо всём этом Мирский говорил так, словно всё происходило у него на глазах, но сам он оставался лишь свидетелем, озабоченным соблюдением порядка и благополучием людей.

Новицкий сидел молча, не перебивая. Выражение его лица почти не менялось, и только по временам в уголках рта проступало подобие скрытой усмешки, мгновенно исчезавшей. Адмирал не задавал лишних вопросов, не ловил на мелочах, не требовал уточнения формулировок. Он просто слушал, слегка прищурившись, и от этого прищура Мирскому делалось всё более не по себе: в нём было что-то хищное и вместе насмешливое, будто Новицкий прекрасно знал не только то, что сказано, но и то, что опущено.

— А не помнишь ли, мичман, — проговорил он негромко, после того как Даниил умолк, — кто конкретно уложил лучшего кулачного бойца линкора?

Мирский замер, не зная, как будет правильнее — соврать или повиниться?

— Не помнишь? Жаль… — адмирал едва заметно усмехнулся и добавил: — А кто городовых успокоил, тоже не видел?

Он снова выдержал паузу, давая мичману возможность окончательно смутиться. Затем откинулся в кресле и произнёс уже совсем иным голосом — неожиданно тёплым, почти покровительственным.

— Что ж. Объявляю вам своё удовольствие, мичман Граф. И за выдумку при организации отдыха нижних чинов, и за личную скромность.

Мирский, услышав это, и впрямь смутился. Ему стало окончательно ясно, что Новицкий либо понял, о чём он умалчивал и почему, либо уже получил информацию из третьих рук.

Адмирал, между тем, продолжал спокойно, выдерживая паузы, придающие произносимым словам дополнительный вес:

— За всё не сказанное вас наградят на «Крабе». Командир подлодки, Михаил Васильевич Паруцкий, прислал вам через меня личное приглашение к себе в кают-компанию.

Мирский засмущался вконец, не понимая, как положено отвечать в таких случаях. Ни «так точно», ни «рад стараться», ни лаконичное «есть» здесь точно не подходили.

— Вы ведь хотели полётов на гидропланах, приключений, подвигов, — продолжал адмирал. — А оказывается, и у нас в тылу не меньше мест для всего перечисленного.

«Да, конечно, — мысленно согласился Даниил, — но посмотреть одним бы глазочком, что как там работают наши гидропланы, тоже хотелось бы».

* * *

(*) Околоточный надзиратель (в просторечии — околоточный) — в Российской империи чиновник 14-го класса городской полиции в соответствии с петровской Табелью* о рангах, ведавший околотком — минимальной частью полицейского участка в более крупных городах империи. На конец XIX века в околотке проживало 3–4 тысячи жителей, был непосредственно подчинён участковому приставу, в своём подчинении имел городовых и дворников (в части исполнения ими полицейских функций).

Некоторые требования к кандидатам на должность околоточного надзирателя:

Возраст — с 25 лет, но не старше 40 лет.Здоровое телосложение.Рост — не менее 2 аршин и 7 вершков (около 172 см).Образование — не менее 4 классов.

В начале XX века околоточный надзиратель получал 650–800 рублей в год (в два раза больше обычного городового) — по покупательной способности 2026 года — примерно 180 000 — 200 000 рублей.

(**) Севастополь являлся главной