Полное погружение, вторая книга - Сергей Александрович Васильев

— Всё! Проскочили! — услышала Василиса голос капитана — Теперь пойдём спокойно.

Она не сразу решилась разжать кулаки; её пальцы онемели, словно прикипели к ладоням. Но безумная пляска пространства действительно прекратилась. Гидроплан больше не рыдал и не бился в конвульсиях. Он выровнялся, обрёл былую осанку и теперь плавно скользил по воздушному океану, словно смычок по струнам в руке незримого скрипача-виртуоза, перешедшего от резкого стаккато к певучему легато.

Ужом проскользнув обратно на место стрелка, Василиса пристегнула ремни, проверила «Максим» и только потом решилась вздохнуть полной грудью.

Воздух, ворвавшийся в лёгкие, ледяной и чистый, как ключевая вода, мгновенным холодом выстудил все её прежние тревоги, заботы и мелкие мысли из суетной «земной» жизни. Остались только два крыла гидроплана, небесная лазурь и отчаянное, почти болезненное счастье — быть живой песчинкой в самом эпицентре опасной и прекрасной стихии, маленьким бликом на острие гигантской волны времени. Мир опять принадлежал только им — ей и пилоту этой хрупкой скорлупки, порхающей над бездной…

Мир, ещё минуту назад напоминавший разбитое зеркало, в осколках которого метались куски неба и воды, собрался воедино. Память отступила не сразу, а рывками. Она, словно репей, зацепившийся за одежду, не хотела уходить. На мгновение перед Василисой снова вспыхнуло другое небо: по дороге на Волноваху — низкое, серое, рваное, в котором не было ничего, кроме дыма и огня, и посреди — подбитая БМП, перекошенная, тяжёлая, как выброшенный на обочину чугунный утюг. Земля тогда содрогалась от ударов, а Василиса, зажатая внутри, сидела, не имея возможности даже дёрнуться, пока по броне били осколки и весь мир сузился до железной коробки, до собственного сбившегося пульса, до чёрного, бесконечного «сейчас», из которого нельзя выйти и негде спрятаться Но это «сейчас» отступало. Вместо него возвращалась летающая лодка — тесная, пропахшая её страхом и слезами, но живая в своей фанерной хрупкости, а ещё — небо над головой и море внизу, в подбрюшье.

Василиса внимательно посмотрела вперёд. Горизонт, этот великий усмиритель, снова прочертил безупречную линию, отделяя лазурь от индиго. Теперь, когда судорожная тряска оборвалась, море внизу простиралось во всём своём царственном покое. Громадные пенные гребни, казавшиеся сверху крошечными кружевными воротничками, медленно расплывались по иссиня-чёрной толще воды. Тени облаков, только что казавщиеся призрачными преследователями, превратились в мягкие бархатные пятна овнов, которые лениво пасутся на бескрайних водных пастбищах.

Василиса чувствовала, как, утихая, внутри неё оседает пыль пережитого стресса. Это напомнило ей детское состояние, когда однажды, после сильной лихорадки, слабость сменилась предвкушением покоя. Каждый её нерв ещё вибрировал в унисон с рокотом мотора, но это была уже не адреналиновая дрожь, а благородное трепетание струны. Она ощущала себя обмытой этим небом, очищенной от всего наносного.

Солнце, вырвавшееся из-за края кучевого бастиона, ударило в плоскости крыльев, превращая лакированное полотно в сияющее золото. Биплан уже не казался хрупкой игрушкой — он выглядел как древний солнечный бог, расправивший крылья над покорённой стихией.

Два часа моторного тарахтения в пустом небе, над безлюдной пустыней воды, где близость фронта стёрла паруса рыбачьих фелюг и баркасов, — и горизонт дрогнул. Из морской пучины, окутанные золотистой дымкой, медленно выплыли величественные горы Аджарии. Они замерли, как древние титаны, покрытые изумрудными лесами, а их подошвы лизала белоснежная пена прибоя. Дикая, первобытная красота берега надменно контрастировала с той смертельной игрой, что сейчас велась внизу людьми по его кромке.

— Приступаем к работе! — услышала Василиса ставший почти родным голос в переговорной трубе.

Стаховский заложил крутой вираж. Летающая лодка, накренившись, начала описывать плавные круги над прибрежными водами, высматривая в глубине тёмный, продолговатый силуэт притаившегося хищника. Охота началась.

* * *

(*) Перкаль — хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения, изготовленная из некручёных нитей. Исторически перкаль использовали:

в судостроении (в т. ч. для парусов) во Франции в конце XVIII — начале XIXвека;

в авиационной промышленности в XX веке — для обивки частей самолётов (крыльев, корпуса).

* * *

Первая книга из серии «Император из стали» https://author.today/work/73583

уже поступила на склады «Озон», с 01 июля надеемся приступить к рассылке.

Заявка на предзаказ книги с автографом автора:

https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLScWaHdeQMuSjfSuPn0f6DDes67dt_dW1EEWhR04HKfNAGe7rw/viewform

Глава 17

Охота начинается

Винт гидроплана конструкции Дмитрия Павловича Григоровича, уроженца русского города Киева, выпускника Льежского политехнического и Петербуржского технологического, основателя и руководителя собственного авиастроительного завода, перемалывал черноморский воздух с тяжёлым, влажным рокотом. Чёрное море призывно нежилось под крыльями биплана, неправдоподобно спокойное, умиротворённое и даже праздничное, будто июльское солнце набросило на него кружевную мантилью со стеклярусом, и она блестела и дрожала на ветру. Линия горизонта далёкая и чистая, мерцала и манила мистической серебряной полоской, словно за ней начинался иной мир, сокрытый от глаз случайных соглядатаев.

Они летели так низко, что Василисе казалось — если бы море поднялось чуть выше, оно непременно коснулось бы фанерного брюха нахальной стрекозы. Корпус, окрашенный в тусклые военные тона, расталкивал мокрый воздух с упрямой, неуклюжей уверенностью машины, которой дано быть одновременно красивой и опасной. Плоскости крыльев — широкие, гнуто-натянутые, как паруса, — дрожали, опираясь кусочек солёного неба. Звенели и подрагивали растяжки. Мотор гудел, словно огромный, сердитый шмель.

Бакланы и чайки снимались с воды, чуть только тень гидроплана накрывала волну. Чайки вспархивали резко, всплескивая белыми крыльями, будто море бросало в воздух пригоршни пепла и снега. Бакланы, тяжёлые, солидные, с блестящими шеями, смотрели на рокочущую машину насторожённо и зло, как старые рыбаки, недовольные чужаком. Словно огромная шумная гагара вторглась в их владения, и птицы недовольно снимались с рыбных мест, ругаясь на своём бакланьем языке.

Василиса смотрела вниз с тем сосредоточенным любопытством, которое бывает у человека, впервые оказавшегося на увлекательном сеансе документального кино про зарождение отечественной авиации. Набегающий воздушный поток дёргал воротник реглана, забирался за пазуху, трепал выпавшую из-под шлема прядь волос, холодил кожу лица, но Василиса не замечала этих мелких неудобств. Её внимание было приковано к морю, к грядам прибрежных скал, к белым полосам прибоя у каменистых берегов, к горам, кажущимся в жарком мареве не грозными исполинами, а ленивыми китами, выброшенными на берег.

Она понимала, как обманчиво это спокойствие, знала по личному опыту, что война вполне может выглядеть как сейчас — тихим, красивым, умиротворённым утром. Кажется, ничто не предвещает беды,