На бальной площади Согласья. Стихотворения. Проза - Лидия Давыдовна Червинская

Примечания

Приближения

Дебютный сборник стихов Лидии Червинской вышел в 1934 году в парижском издательстве «Числа». Собственно, книгоиздательство это было сателлитом одноименного «журнала литературы, искусства и философии», выходившего в Париже в 1930–1934 годах (всего выпустили десять номеров в восьми книгах). Финансировала издание сперва теософическая деятельница Ирма Владимировна де Манциарли («Cahiers de l'étoile»), с 1931 года был создан издательский комитет, а средства давал предприниматель и литератор-графоман Александр Павлович Буров (настоящая фамилия Бурд-Восходов; 1876–1967). О положении Бурова в литературном кругу русской эмиграции см. рассказ В. Сирина (Набокова) «Уста к устам».

Главным редактором «Чисел» был поэт и литературовед Николай Авдеевич Оцуп (1894–1958). «Числа» создавались как своего рода трибуна младшего поколения литераторов-эмигрантов, в них печатались Гайто Газданов и Борис Поплавский, Владимир Варшавский и Василий Яновский, Юрий Фельзен и Анатолий Штейгер, Сергей Шаршун и таинственный М. Агеев («Роман с кокаином»), многие другие. При журнале существовало издательство, напечатавшее за время существования шесть книг. Одной из них был поэтический сборник Лидии Червинской – постоянного автора журнала. «Числа» опубликовали ее рассказ (или лирическое эссе) «Мы», стихотворения и семь рецензий и заметок.

«Приближения» были замечены ведущими критиками; вот наиболее выразительные фрагменты рецензий.

«У Червинской есть очень хорошие данные: несомненное дарование, изящный вкус. Есть, наконец, качество в особенности ценное: та подкупающая правдивость, которую нельзя подделать и которая невольно располагает читателя в пользу автора. Казалось бы – налицо все данные, долженствующие сделать книжку Червинской маленьким поэтическим подарком. Но – вот этого-то и нет. Книжка, напротив того, повергает в уныние не только меланхолическими своими темами, но еще более – той меланхолией, которой пропитана вся ее литературная ткань. <..> Это произошло от отсутствия литературного мировоззрения, которое (отсутствие) у Червинской не только очевидно, но и как бы сознательно подчеркнуто. <..> Лично не пройдя никакого поэтического пути, Червинская как бы уже прошла все и во всех разуверилась. <..> Она даже умеет придать некоторую болезненную прелесть своему разуверению и бессилию – но всё-таки это не что иное, как знамение тяжкого поэтического кризиса. Бессилие Червинской не только ей принадлежит. Она лишь отважилась с наибольшей открытостью и своеобразным умением обнаружить то, что в разных степенях присуще огромному большинству ее поэтических сверстников…»

Ходасевич В. Ф. Кризис поэзии // Возрождение. Париж. 1934, 28 января

«У Червинской, по-видимому, безошибочный слух к фальши – и поэтому ее стихи, в сущности, представляют собой замаскированное молчание, попытку говорить при глубокой, непоправимой уверенности, что всё равно ничего сказать нельзя. <..> Стихи Червинской – подлинный „плод“ эмиграции. Думаю, болезненность их частью именно отсюда. „Человек есть общественное животное“. Навязанное ему судьбой одиночество – которого не уничтожат ни характерная для нашей здешней молодежи притворно-беспечная, горестно-веселая дружба, ни кружки, ни собрания, конечно, – не может пройти бесследно. Человек предоставлен сам себе и видит то, что в иных условиях не заметил бы, да, пожалуй, и не должен был бы замечать…»

Адамович Г. В. Литературные заметки // Последние новости. Париж. 1934, 29 марта

«Поэзия Л. Червинской осталась <..> очень личной, разрозненной в отдельных моментах, лишенной всякого внешнего блеска, порой недосказанной, почти призрачной, грустной и горестной. Поэзия Червинской – это несколько строф или строк, простых и бедных, но эти строфы и строчки порой скажут нам больше, чем многие пленительные и благополучные стихотворения других современных поэтов».

Терапиано Ю. К. «Приближения» Л. Червинской // Меч. Варшава. 1934, № 5

«Стихи Червинской – типичный продукт русского Монпарнаса. Полужизнь, полусуществование, полулюбовь, полуотчаяние. Литература, литература, литература. Но сколько при этом покорной скромности, вялой и нежной верности, вдумчивой и вкрадчивой, полузадушенной правдивости. <..> Многое в русском Монпарнасе надо бы искоренить, уничтожить – стихи Червинской надо принять и сохранить, как они есть. Они переросли Монпарнас. Это уже не местное явление. Это – вообще: жалоба одиночества, „без отзыва призывы“, повесть о том, что всё равно никто не услышит, да и не надо, чтобы услышал. Это – почти физиологическое явление, как стон, как шепот во сне».

Оцуп Н. А. «Приближения» Л. Червинской // Числа. Париж. 1934, № 10

Рассветы

Второй стихотворный сборник Лидии Червинской вышел в Париже в 1937 году без марки какого-либо издательства. Он также не остался незамеченным литературным миром русского рассеянья. Поэзия Червинской справедливо представлялась талантливым и типическим образцом «парижской ноты» – течения в русской поэзии, идеологом которого считался Георгий Викторович Адамович, незаурядный поэт и критик. Вот краткий очерк идейной сущности «парижской ноты»: «Это своего рода стоицизм, но без героизма, т. е. бездейственный. <..> Аналитическое, разлагающее созерцание парижских поэтов едва ли можно назвать подвигом. Ведь горестно созерцается не столько мир, жизнь, и не образ и подобие Божие в себе, сколько – пусть очень мучительной, но только частной жизнью живущее я. Монпарнасское самокопание часто отзывается самовлюбленностью, флиртом с самим собой, и поэтому оно редко достигает трагизма» (Иваск Ю. П. О послевоенной эмигрантской поэзии // Новый Журнал. Нью-Йорк. 1950, № 23). Соответственно, и критические отклики на сборник Червинской были составной частью дискуссии pro et contra «парижской ноты».

«Мы должны признать, что в пределах своей до крайности суженной темы Червинская проявляет много изобретательности, находчивости; что слишком немногие мотивы, ее занимающие, разработаны ею с большой гибкостью; что сфера чувств ее весьма ограниченна, но для их выражения она умеет находить очень точные и притом несомненно искренние слова; что стихи ее интонированы не только изящно, но и задушевно; что даже некоторые стихотворческие погрешности по-своему идут к ее стихам; что вообще поэтическое дарование Червинской несомненно и подлинно; наконец, что в ее стихах угадывается умная и тщательная работа, направленная на то, чтобы придать им видимую небрежность, обманчивую непроизвольность, весьма подходящую к эпистолярному или дневниковому жанру, который Червинская избрала для своей поэзии. <..>

Существует порочная форма художественного индивидуализма, его гипертрофия, именуемая интимизмом. В отличие от поэзии здоровой, поэзия интимная стремится сохранить как раз все те слишком случайные и личные черты, которые связывают ее с действительностью. <..> Интимизм скуп. Автор человеческого документа всегда эгоистичен, ибо творит (поскольку вообще есть творческий элемент в этом деле) единственно для себя. Это не проходит даром. Человеческий документ вызывает в читателе участие к автору как к человеку, но не как к художнику. Того духовного единения, как между художником и читателем, между автором документа и читателем нет и не может быть. Автору человеческого документа