На бальной площади Согласья. Стихотворения. Проза - Лидия Давыдовна Червинская

Ходасевич В. Ф. «Рассветы» Л. Червинской // Возрождение. Париж. 1937, 11 июня

«Иногда истинный смысл поэзии полностью противоположен ее дословному содержанию. Именно так противоречит сама себе поэзия Червинской. В этом ее особенность и ее прелесть. Противоречия начинаются в чисто формальной сфере. Все стихи, помещенные в „Рассветах“, как будто в высшей степени небрежны и написаны кое-как. Небрежность, однако, относится лишь к условностям формы, к школьным ее канонам. <..> „Противоречивость“ поэзии Червинской в том, по существу, и состоит, что при обманчивой узости душевного кругозора стихи ее проникнуты редкостной душевной щедростью и, если не бояться громких слов, жертвенностью. Сквозь показное скучанье, сквозь меланхолию, робкую мечтательность, полунамеки, полупризнания, прорывается в этих стихах лучистая энергия, обращенная, как свет и тепло, ко всему миру… Прорывается и тут же обрывается: трудно объяснить почему! Отчасти сказывается, вероятно, инстинктивное, недоверчивое отталкивание от всякого пафоса, столь характерное для нашего времени, отчасти болезненная сдержанность сердца, напоминающая Анненского. Но только глухой не расслышит в стихах Червинской ритма в очищенном смысле слова эротического – и как будто всегда к кому-то летящего, кого-то утешающего. Не самое себя, конечно. <..>

„Рассветы“ – не сентиментально-жалобный, расплывчатый рассказ о жизненном крушении, а умный и даже отчетливо „волевой“ подбор слов, в котором этот „жизненный случай“ навсегда запечатлен. Как всякая поэзия – о чем бы она ни говорила».

Адамович Г. В. Литературные заметки // Последние новости. Париж. 1937, 17 июня

«Стихи Червинской человечны. Ее лиризм, сдержанный, грустный, какой-то просветленный, вполне избегает позы, декламации, перегруженности метафорами – которые иногда так портят стихи некоторых талантливых поэтов. Отданье себя, отказ, отблеск внутреннего тепла и верности, верности, несмотря ни на что, чему-то главному (Червинская глубоко права, не вполне договаривая – чему), составляют основную прелесть ее поэзии».

Терапиано Ю. К. О новых книгах стихов // Круг: альманах. Кн. 2. Париж. 1937

«Удача или неудача Л. Червинской как поэта имеет существенное значение для дальнейшей судьбы „дневниковой поэзии“. Новая книга ее стихов ясно показывает, что возможности поэзии этого рода уже исчерпаны. За весьма короткое время успели создаться штампы, выработалась манера, даже почти „манерность“, закрепилась тематика и определились четко формальные особенности стиля. <..> Выработав литературную манеру, поэзия интимности и простоты неизбежно убивает самое себя. Ибо весь ее смысл был в том, чтобы вырваться из литературщины, даже больше: перестать быть литературой вообще. Борьба с красивостью, с литературными условностями кончилась тем, что „дневниковая поэзия“ впала в худшую поэтическую условность – в манерность и позу. Отрицая на словах всякую идеологию в поэзии, это направление на деле пропитано совершенно определенной идеологией, которая придает ей особый привкус. Георгий Иванов очень удачно назвал душевное состояние, характеризующее носителей этой идеологии: распад атома».

Бем А. Письма о литературе // Меч. Варшава. 1938, № 17

«В стихах Червинской видна тщательная, вдумчивая работа и большое мастерство: искусные, порой искусственные строчки, умело оживленные верной интонацией, передают настроение „городского сердца“. „Рассветы“ Лидии Червинской не обозначают кануна. Рассвет для нее только смешение тьмы и света, завершение бессонной ночи, а не начало нового дня. <..> У нее нет ни малейшей склонности к описательности, внешний мир – природа – в ее стихах почти совершенно отсутствует, лишь кое-где мелькает скупо намеченный, незаконченный городской пейзаж. Ее взгляд всегда обращен внутрь себя. Раздумье над собой, сумеречные настроения, негромкие слова характерны для ее поэзии. Ярких образов она сознательно избегает, ее материалом являются не краски, а тушь, черно-белые полутона».

Булич В. О зарубежной русской поэзии 1937 г. // Журнал Содружества. Выборг. 1938, № 6

Двенадцать месяцев

Последний прижизненный сборник Лидии Червинской вышел также в Париже – в 1956 году. Его выпустило издательство «Рифма», основанное в 1949 году поэтессой Ириной Яссен (Рахиль Соломоновна Чеквер; 1893–1957) именно для публикации поэзии русских эмигрантов, в первую очередь живущих во Франции. После смерти Ирины Яссен его возглавляла другая поэтесса – Софья Юльевна Прегель (1896–1972); всего было издано три десятка поэтических сборников. Главой редколлегии «Рифмы» в 1949–1959 годах был Сергей Константинович Маковский (1877–1962), поэт, критик, руководитель знаменитого журнала «Аполлон», одного из символов Серебряного века. Маковский дружил с Червинской, поддерживал ее, именно благодаря его усилиям и были напечатаны «Двенадцать месяцев» – итоговый, по сути, сборник поэтессы. Русское зарубежье после Второй мировой войны изрядно атомизировалось, вероятно, потому и критические отклики на книгу Червинской оказались более скромными.

«Характеризуя стихи Лидии Червинской, я бы сказал, что она слишком „грешит самой собой“, всё это слишком лично, слишком „изолировано“, но ее спасает безусловный поэтический талант и, что встречается еще реже, бесспорный поэтический вкус. Он даже до какой-то степени ей вредит, замыкая ее поэзию в узкий круг не только любителей, но и знатоков. <..> Это книга прощенья за нелюбовь. Но ведь любовь все прощает: прощает и нелюбовь. Любит и нелюбящего. Но опять же: не у всех хватает силы в этом признаться. Да и не всегда это нужно: кому какое дело?.. Но надо сказать, что поэтический талант Червинской справляется и с этим препятствием».

Померанцев К. Д. Одиночество и любовь // Возрождение. Париж. 1956, № 59

«Стихи, которые, как может показаться в первую минуту, – только о себе и для себя, при повторном внимательном чтении раскрывают иное. Нет, это не только личное. Обращены они к „незамеченному поколению“, посвящены „далеким в жизни, близким по судьбе“ с неожиданной щедростью и пониманием. Боль, „праведный смысл неудач“ стали удачей в поэзии, мелодией прерывистой, приглушенной, но чистой. Страдание – тот фон, на котором рождаются полуотрывочные строки, полные недоумения и желания что-то уяснить в смешении и путанице наших дней. <..> Годы войны наложили свою печать на эту книгу, неразрывны с нею. <..> А после „потопа“ снова наступила „жизнь без жизни“, и только братство всех обездоленных перестало быть утопией».

Таубер Е. Л. Утешение безутешного // Грани. Франкфурт-на-Майне. 1956. № 31

«Каждое стихотворение Червинской есть отрывок диалога или монолога последних „русских мальчиков“, которые в Париже до бесконечности анализировали то, что вдохновляло когда-то братьев Карамазовых. <..> Всей этой, может быть, и несносной, но гением Достоевского освященной бестолковщиной – книга Червинской насыщена-перенасыщена до отказа. К тому же совершенно очевидно, что без этой вот бестолковщины то, что именуется русской культурой, было