История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

оказалась более примечательной. Как-то раз я гулял по лесу уже с мамой. Она решила посидеть на пеньке и немного почитать книгу. Я пошёл обследовать близлежащие полянки. И вдруг в конце небольшой лесной дороги я увидел маленькую поляну, а на ней были немцы! Теперь я их не боялся, но сердце забилось снова гораздо быстрее – болезненная реакция на живых немцев так быстро пройти не могла. Мне показалось, что они без охраны. Они пилили деревья на дрова. Их было человек пятнадцать. Внезапно я увидел солдата с винтовкой – он услышал мои шаги. «А-а-а! Молодой человек! Иди сюда. Здравствуй! Как тебя зовут?» Я назвал своё имя. «А чем ты занимаешься летом?» – снова спросил он. Я сказал, что учусь в музыкальной школе и играю на скрипке, а потому должен заниматься и во время каникул. Солдат был восточного типа – похож то ли на узбека, то ли на азербайджанца. У него на гимнастёрке были боевые медали. «Да-а… – сказал он в задумчивости. – Значит ты не русский. Правда?» – спросил он. «Правда», – ответил я ему в тон. «Вырастешь – узнаешь, как трудно быть нерусским здесь…». Я стал догадываться, что он чувствует сам какую-то связь со мной. Маме я ничего не рассказал. То есть всё рассказал, кроме последней фразы солдата. Не хотелось вспоминать об истории, не так давно происшедшей с Генкой Максимовым. Лишь через много лет я где-то прочитал о бухарских евреях и подумал, что тот встреченный мною солдат, возможно, был бухарцем, иначе с чего бы он вдруг сам стал говорить на такую неприятную тему, но с явной симпатией ко мне? Тогда я всё же не мог воспринять эти грустные слова со всей серьёзностью. Впоследствии, уже во взрослом возрасте я часто вспоминал слова солдата: «Вырастешь – узнаешь, как трудно быть нерусским здесь…».

* * *

Лето выдалось дождливым и холодным. Чтобы выйти погулять, нужно было иметь какую-то цель. Мы с мамой частенько ходили по лесной дороге, ведущей на станцию «Балашиха» встречать моего дядю Ёсю с работы на заводе, где он со времён войны стал заместителем начальника цеха. Помню, как-то раз идёт мой дядя нам навстречу, а на нём, что называется, «нет лица». Мы почувствовали: что-то произошло. Мой дядя был человеком очень мирным, и всякие конфликты были вообще чужды его натуре. Во время войны он тяжело заболел, потерял сознание и упал, сломав себе ключицу. Она неправильно срослась, ограничив возможности действий правой руки. Так что он был особенно уязвим ко всем возможным нападениям на улицах, что после войны происходило довольно часто, особенно в рабочих районах, – хулиганов и всякой шпаны было значительно больше, чем милиции. В тот предвечерний час, когда мы его встретили, он, увидев нас, сразу начала говорить, обращаясь к моей матери: «Валя! Это просто невозможно!» «Что случилось, Ёся?» – как всегда, спокойно спросила она. «Это просто невозможно!» – повторил он. «Я шёл через лес, недалеко от дороги лежат двое пьяных инвалидов. Увидев меня, они заорали: «Гляди! Жид идёт! Смотри-ка живой! Жалко, что Гитлер их не всех перебил! Давай его приложим! А?» Они не могли двигаться, так были пьяны. Но что я им сделал? Почему всё это?» Мама постаралась его успокоить, но дома его сразу стала расспрашивать о происшедшем тётя Нина. «Не помнишь, это не наши? А то если ты узнал кого, скажи – я уж им устрою жизнь!» «Да нет, какие там наши. Здесь народ в основном хороший. Это какие-то два инвалида!» «Ну, Ёся! Не думай о них! Мало всякой сволоты ходит по земле? На всех не хватит нервов. А если где увидишь, скажи мне! За нами не пропадёт», – заключила тётя Нина этот эпизод. Под таким знаком и началась для нас послевоенная эпоха. Понятно, что все русские или нееврейские жёны были вовлечены в это. Так или иначе это касалось уже тысяч людей по всему необъятному Союзу.

Глава 2

Визиты родственников

Пролетело лето в совхозе «Первомайский», хотя, как уже говорилось, оно было дождливым и холодным и так не соответствовало прекрасным тёплым весенним дням начала мая. Сегодня кажется, что погода точно следовала за событиями – эйфория Победы стала быстро таять и отодвигаться в историческое прошлое, а временная расслабленность всего и всех вокруг, уступила место обычным суровым будням.

Начались занятия в новой школе. Как ни странно, но сентябрь, помнится, выдался тёплым. И вот в один сентябрьский день я сидел в нашей «гостиной», она же столовая, она же спальня ночью, где спали бабушка и мой дядя, младший брат отца, – я сидел за столом и делал уроки. Раздались два звонка в дверь – это к нам. К Буше звонили три раза. Я встал из-за стола и пошёл открывать дверь, но мама открыла дверь раньше и… мы оба остолбенели от увиденного! Собственно говоря, ничего особенного не произошло – в дверях стояли мамин брат Далмат и его жена Нина. Кажется, они позвонили по телефону от другого брата мамы, где они остановились и предупредили о своём визите. Всё это было неважно. Впечатление совершенно неописуемое произвели они оба потому, что выглядели совершенными иностранцами! Видели ли мы иностранцев? Видели, но главным образом американских и английских лётчиков, одетых, как и все лётчики в мире, в свою военную форму. Видели иногда на концертах дипломатов. Они были всегда одеты скромно – в тёмных костюмах, чёрных пальто и шляпах. Но мои дядя и тётя… да, они выглядели как самые настоящие иностранцы! Инопланетяне в нищей и оборванной Москве! На дяде было добротное демисезонное пальто – светлое, «кофе с молоком» в крупную клетку, на голове, в контраст с пальто, мягкая коричневая шляпа, невиданный шерстяной шарф, а ботинки, самое больное место в войну, – шоколадного цвета, почти новые, прекрасного элегантного дизайна, как теперь говорят, и в дополнение всего – костюм, такой же тёмношоколадный оттенялся светлой рубашкой также невиданной выделки с элегантным галстуком. Не отставала от него и тётушка – на ней был тёмно-синий шерстяной костюм с пуговицами «под серебро» (что стало снова модным в 60–70 годы), в прекрасной белой блузе под костюмом и в тон ему – в тёмно-синих кожаных туфлях на высоком каблуке. Это и стало причиной такой нашей реакции на их появление. Войдя в прихожую, они поздоровались со мной, нисколько не удивляясь, что за четыре года войны я несколько подрос. Вообще я сразу ощутил какую-то натянутость. Мама предложила им сесть. Дядя сел