История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

странная криминальная история, отразившая новую непонятную и страшную реальность – нормальные, приличные ребята вдруг в одночасье, стали кровавыми убийцами. Что тому было причиной, мы так никогда и не узнали.

* * *

Летом 1945 года мы приезжали в гости к жене моего дяди – среднего брата отца. Она предложила нам жить в половине доме, который она занимала как секретарь парторганизации подмосковного совхоза «Первомайский». Мы по её приглашению остались там на всё лето. Отец, понятно, всё лето работал, но когда выдавались свободные дни, также приезжал туда, хотя и довольно редко – после прекрасных первых дней мая лето было дождливым и холодным.

Совхоз находился на особом положении – он был, так сказать, «поставщиком Двора», то есть поставлял в Кремль овощи, фрукты, ягоды, творог, молоко, масло. Потому и работники совхоза жили на уровне, совершенно недосягаемом для большинства колхозников в стране.

Жена моего дяди – Нина Сергеевна Баранова, жившая по понятным причинам под своей фамилией, а не под фамилией своего мужа, неплохо разбиралась в сельском хозяйстве и, кажется, была не пустым местом, как большинство партийных секретарей, а принимала участие в работе как бы на уровне второго директора совхоза.

Там я получил первые знания о сельском хозяйстве, о породах животных и правилах обращения с ними (в совхозном стаде был устрашающий бык Мишка редкой свирепости – его боялись даже индифферентные козы), о способе приготовления творога, масла, сметаны, простокваши, о видах ягод, яблок и всего того, что произрастало там. Помню разговоры старших: «Вот так бы везде! Почему так держатся за колхозы? Ведь совхоз куда лучше оправдывает себя!» Такие вопросы всегда оставались без ответа. В лучшем случае кто-нибудь говорил как бы в пустоту: «Сталин знает, что надо…» – впрочем, не очень уверенно. Примерно два раза в неделю огромные «студебеккеры» приезжали за продукцией совхоза. Аккуратные ящики грузились солдатами под наблюдением офицера, брезент над кузовом задраивался (всё оборудование американских машин работало, что называется, как часы), и грузовики брали курс на Москву. Понятно, что лишней продукции оставалось очень много. Продавать её не разрешалось. Давать гибнуть свежайшей клубнике, отборному крыжовнику, яблокам, капусте, огурцам и помидорам тоже было жалко. Оставался один путь – тихо растаскивать всё по домам. Что и делалось. Правда, всё растащить было невозможно, и что-то отправлялось по специальному распоряжению в особые дома отдыха и санатории. Несмотря на окончание войны, рабочих рук не хватало. В совхоз пригнали человек 60-100 пленных немцев. Я продолжал их бояться панически. Даже пленных. Я знал, что они делали, хотя и не эти, но такие же, как и они, и в той же униформе. Я никак не мог уговорить себя, что бояться их больше не следует. Наконец тётя Нина решила положить этому конец и взяла меня с собой, чтобы во время инспекции совхоза, которую она делала каждый день, показать мне пленных с близкого расстояния и убедить меня в том, что они больше не опасны. Я понимал это и сам, но всё равно, когда я видел их и их форму даже с расстояния 300–500 метров, меня начинало трясти от нервного напряжения.

Как странно устроен человек! Я не испытывал страха во время налёта немецкой авиации на Москву, но здесь, при встрече с живыми виновниками войны, я не мог совладать с собой. Конечно, тому были причины – все документальные фильмы в течение всей войны, показывавшие зверства оккупантов, я видел с самых первых дней наступления Красной Армии под Москвой. Было ясно, что нормальные люди на такие чудовищные преступления не способны, что все немцы – выродки рода человеческого. Так проще было воспринимать происходящее. Вот потому и встреча с живыми солдатами в униформе и стала такой мучительной для меня. Не из-за страха (понятно они ничего не могли больше сделать), но из-за самого факта – они живые, в своей форме, здесь! Рядом!

Мы подходили всё ближе, идя по открытому полю. В голове у меня от напряжения «игралась» музыкальная пьеса, которую я разучивал в то лето. Немцы сидели на корточках цепью, разгребая картошку. Наконец мы подошли. Оказалось, что вся охрана – одна молодая женщина, совхозная работница, умевшая как-то обращаться с ружьём. Впрочем, не было твёрдой уверенности, что старое ружьё вообще стреляет. Женщина эта стала говорить тёте Нине, что жалко смотреть, как мало им дают еды, просто детские порции. Тут моя тётя выступила уже секретарём: «Ну-ну! Не больно-то они наших кормили! Сколько миллионов загубили, а ты тут их жалеешь?» «Охранница» слегка испугалась: «Ну, что вы, Нина Сергеевна! Это я так вообще… Сами знаете, труд-то в поле нелёгок…». «Так они и работают, не слишком трудясь, – гляди, как медленно! Позови-ка, кто тут старший у них!» Женщина крикнула кого-то по имени (уже узнала). Подошёл унтер в грязной униформе без кокарды на фуражке и без знаков различия. Он оказался чехом и прилично говорил по-русски!

Выяснилось, что работали тут чехи, а немцы были в другом взводе. Мы и не знали, что «братья-чехи» воевали в вермахте наравне с немцами, ведь Чехии тогда не было, а называлась она с 1938-го «протекторат Богемии и Моравии» и, следовательно, население было подданными Рейха. Вот так раз! И тут чех заговорил: «О-о-о… В Германии так много картошки, а тут у вас так мало!» «Так чего тогда к нам полезли? – тут же ответила тётя Нина. – Своей было мало? А говоришь, что было много? Чего вам тут надо было? Молчишь? Иди работай и скажи своим, чтобы работали побыстрее, а то отправлю вас отсюда туда, где будете таскать брёвна! Понял? Иди!» Унтер понял, что сболтнул лишнее и довольно быстро зашагал к своим солдатам. Те не поднимали лиц от земли и старались быть незаметными. Все они молчали…

Тётя Нина меня любила. «Ну, видишь теперь? Они неопасные. Всё! Кончилось их время». «Но, – спросил я, – а если они убегут? Что тогда?» «Куда они убегут? В лес? В их форме? Да и языка они не знают! Через два дня сами придут голодные. Их и искать не будут». Потом выяснилось, что именно такие случаи уже были. Убегали дураки, помоложе. Старшие поняли сразу – чтобы выжить надо стараться властям не перечить (да это было не трудно – всё же немцы, к дисциплине привыкли), не слишком утомляться, не болеть, и, может, лет через пять и отпустят… Пропагандистская работа шла с ними на всех парах. Так что и правда смысла убегать ровно никакого не было.

Вторая встреча с немцами