Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Мужчина сам от себя зависит; его любовь может вступить в конфликт только с долгом перед тем, от кого зависит ее предмет. Так, в божьей сфере Иксион дерзнул полюбить Геру, супругу его очистителя и благодетеля Зевса («Иксион»); так, в человеческой Александр похитил Елену и этим осквернил трапезу своего хозяина Менелая («Похищение Елены»). Там кара быстро настигла преступника; здесь «медленно мельницы мелют богов, но старательно мелют».

Вообще же жатва Эрота в трагедии Софокла еще не очень обильна; в особенности еще отсутствует то, что можно было бы назвать «оправданием любви», если только этого пробела не заполняла какая-нибудь из менее известных нам по содержанию трагедий.

В супружестве любовь течет по законному руслу, перейдя от Афродиты и Эрота под власть брачной Геры; но и здесь она может вступить в конфликт с другим, более священным долгом. Из любви к новой жене Афамант («Увенчанный») и Финей забыли о священной любви к детям от первого брака; тот же мотив мы имеем в виде побочного и в «Федре». Правда, их отчасти извиняет то, что они были введены в заблуждение клятвой, но именно только отчасти; их легковерие объясняется тем, что их ослепила любовь.

Изнанка любви – ревность. Но это – черта варварская, носительницей которой могла быть только варварка Медея в «Зельекопах», Клитемнестра – и та мстит не за одну только измену мужа: на ней, как она говорит, лежит долг крови за ее закланную дочь Ифигению. А правду ли она говорит – это мы знали бы, если бы нам была сохранена ее трагедия («Клитемнестра»). Истинные гречанки – это Деянира в «Трахинянках», это Алфесибея в «Алкмеоне»; за первую мстит судьба, за вторую ее родственники – вопреки воле той и другой.

Священнее в глазах эллина Софокловой эпохи та любовь, которая внушена голосом крови: любовь к родителям, к родным, к детям. Как быть, если эти святые чувства вступают в борьбу одно с другим? Тиро (Вторая) любила своих детей, но она же их умертвила, узнав, что им суждено стать убийцами ее отца; она оправдывала, вероятно, свой поступок заявлением, что детей она может родить и других, но другого отца ей даже боги дать не могут (сравни замечательный «закон» Антигоны). В силу того же закона, надо полагать, и Алфея прокляла своего сына, после того как он убил ее братьев («Мелеагр»). Но в таком конфликте трудно уцелеть человеческому сердцу: Алфея покончила с собой после своей бедственной мести; думаю, что и Тиро недолго пережила свое самоотвержение.

Итак, любовь к родителям священнее любви к детям… хотя и эта священнее собственной жизни. Но что, если и там возникает раздор чувств? Феникс, мстя за мать, оскорбил отца – за то он проклят и изгнан. Орест и Алкмеон, напротив, мстя за отца, убили свою мать («Электра», «Эпигоны») – в этом они оправданы свидетельством бога… Впрочем, так поэт судил только в «дельфийский» период своего творчества; на старости лет он создал «Хриса» и «Алета» во исправление «Электры» и «Алкмеона» во исправление «Эпигонов», водворяя в обеих трагедиях Эринию в ее правах.

В том же роде конфликт в «Еврисаке»: сын Аянта привязан судьбою своего детства и к деду Теламону, и к дяде Тевкру, а они – враги, и он должен выбирать между ними.

Но вот любовь выше любви и к родителям, и к детям, и к жене; это – любовь к отечеству. И конечно, певец саламинского пеана это знал лучше, чем кто-либо иной. Пусть же Деидамия заключает в свои объятия отрока-сына Неоптолема – он последует голосу Феникса, зовущего его под Трою, на помощь своим («Скиросцы»). И пусть молодая Лаодамия изнывает в слезах о Протесилае, покинувшем ее после брачной ночи, – он не откажется от того рокового для него поединка, который обеспечит победу его народу («Пастухи»). Иначе поступил Навплий: мстя за невинно убитого сына, он обрек гибели многострадальную рать своего отечества («Навплий-Возжигатель»); но мы не можем указать, чем кончилась его месть в этой мрачной трагедии.

Но выше всех все-таки стоит божество и долг человека по отношению к нему. Астиоха была троянкой, сестрой Приама, и все же она согрешила, отправив своего сына на помощь своим землякам и родственникам, так как она этим заставила его нарушить обет, данный за него его отцом Телефом («Еврипил»). И Неоптолем погиб, когда безмерная любовь к его отцу Ахиллу подвинула его на богоборственный вызов его убийце Аполлону («Гермиона»), – «по-смертному мысли, кто смертным рожден». И Лаокоонт ведь из любви к родине решил обнаружить нерушимую глубь своего пророческого знания – но ослепленной родине он не помог и сам погиб со своим домом.

Такова многообразная любовь; и действительно, за вычетом внушенных ею конфликтов уже немного осталось. Осталось, впрочем, человеческое самосознание и самомнение. Софокл создал две дивных трагедии гордости в борьбе с божеством – гордости, внушенной человеку самыми драгоценными его творениями, мужчине – его поэзией и женщине – ее детьми: он написал о мужской гордости «Фамира», о женской – «Ниобею».

* * *

Вот это, значит, истинно трагические трагедии, те, которые дают нам возможность говорить о трагической вине и трагической каре. И всё же – есть и помимо формы нечто общее между ними и теми, о которых как о лишенных идеи в принятом нами трагическом смысле была речь в предшествовавшем рассуждении; мы его не уловили при разборе самих трагедий, но мы уловим его, думается мне, если обратимся от них к душе воспринимающего их действие человека.

Не забудем: трагедия – это священнодействие; трагедия – это молитва. Она возникла из обрядности Диониса тогда, когда умеряющая религия Аполлона в лице его пророков – традиция сосредоточивает их по своему обыкновению в одном, в Мелампе, – очистила ее от излишеств, грозивших разрушить гражданскую жизнь эллинов вихрем разнузданных страстей. Она дала отдушину напору чувств, бурно клокочущих в душе человека; она бросила их возбуждающую силу как видение на сцену театра Диониса, дабы они успокоились и улеглись в созерцающей это видение душе. Так-то трагедия стала священнодействием, стала молитвой.

Молитвой… Спросим себя, чего хочет Гретхен, припавшая в молитве к образу Скорбящей: «О склони, Многострадальная, Твой лик милостиво к моей нужде!» …Чуда не будет, совершившееся не вернется в небытие. Но Та, чей образ висит перед нею, тоже некогда страдала; святостью своих страданий Она освятила страдания также и других. И вот теперь эта былинка в урагане жизни, эта насмерть обиженная девушка припадает