Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

к образу Той, Которая своими страданиями переродила мир; понимаем мы, что значит это искание сближения, это трогательное: «Я страдаю, но ведь и Ты страдала!» Она хочет раствориться в Ней, приобщиться Ее величию, Ее святости; хочет очистить свои страдания возведением их к Ней. Ибо в этом очищении – облагорожение, освящение, отрада.

И вот трагедия – тоже молитва. В этом видении, которое поэт показывает нам со сцены Диониса, он являет нам праобраз наших страданий, но только поднятых на святую высоту героизма. Таковы они все: Эдип, Деянира, Антигона; растворяйте свои страдания в их страданиях, ибо они – вы.

Tat twam asi! – да, это говорит нам эллинская трагедия; но при этом она показывает нам не бессловесную и неразумную скотину, подобно обессиливающей и принижающей религии Будды, а самые высокие, самые сильные образы, которые она только могла создать: «Эдип, Антигона – tat twam asi, это – ты». И мы приобщаемся их героизму, мы очищаем наши страдания, наши страсти, созерцая их в этих их героических праобразах.

Бытовая трагедия – та действительно поступает по завету Будды; она выводит нам мелких, жалких людишек, она с большим искусством расписывает их всеми красками действительности, дабы мы уверовали, что они – мы, и этим победоносно опошляет все, что еще было хорошего и возвышенного в наших чувствах. «Это для того, чтобы мы исправились», – говорят ее неисправимые защитники.

Нет исправления там, где нет очищения; и нет очищения, где нет свежего ветра, веющего с ясных высот героизма. Это прекрасно знали те десятки тысяч афинян, которые к первой четверти Элафеболиона, закалив свою душу в горниле дионисического настроения, шли смотреть трагедии своих поэтов со склонов Акрополя. Два бога тогда властвовали над этой их душой: отец бурной страсти Дионис и ее очиститель Аполлон.

Среди этих десятков тысяч находился во вторую половину IV века и Аристотель. И он сопровождал кумир Диониса из его афинского храма в Академию, тогда уже освященную именем его учителя Платона; и он испытал на себе чары дионисического настроения, прежде чем смотреть трагедии афинских корифеев, которые тогда уже успели войти в «репертуар». И когда он призадумался над вопросом, что такое трагедия, – то и он не мог найти другого объединяющего определения, кроме формального – несколько более краткого, чем предложенное нами выше. Но он тотчас нашел его, как только он от сущности самой трагедии обратился к ее действию на его сердце: «…путем сострадания и страха производящая очищение (κάϑαρσις) этих и им подобных страстей».

II. Трагедия рока. «Царь Эдип»

I

Разнообразны и причудливы пути, по которым жизнь ведет человека в царстве света под лучами солнца; но для всех одинаков тот, по которому некто его сводит в царство мрака под оболочку земли. Там игра возможностей, из которых одни осуществляются, другие нет, в зависимости от воли и силы человека, от воли и силы богов; здесь возможностям положен предел, – как бы мы ни трудились и ни молились, рано или поздно мы должны спуститься туда, куда спустились все до нас жившие: так велит необходимость. Там день вырастает изо дня, и дни, нанизывая одно событие на другое, слагаются в годы, и годы в непрерывном течении составляют «нить» нашей жизни; здесь «сегодня» наступившей смерти не породит из себя никакого «завтра», нить нашей жизни окончательно и бесповоротно рассечена. Кто ее рассек? Да все она – та самая, которая «пряла» нам «нить» нашей жизни, вплетая в нее все светлые и мрачные ее события, – Необходимость, эта предвечная и вечная пряха.

Имя ей у греков – Мира (Μoῖρα); это слово, будучи сродни греческому же μόρoς, нашему «мор», «умереть», «смерть», указывает нам ту сферу, в которой прежде всего и главным образом чувствовалась и признавалась власть этой таинственной богини.

Всему возникшему сужден конец; мы обречены смерти в силу того, что родились. Равным образом, заключая брак, мы создаем условия для рождения новых существ, которые в силу своего рождения также обречены смерти. Вот почему рождение, свадьба и смерть – те три момента человеческой жизни, которые непосредственно подвластны Мирам, в которые они нам непосредственно близки. Но, конечно, сами они не рождены; если Гесиод называет их дочерьми Ночи, то он этим хочет только сказать, что они принадлежат тому подземному мраку, в который по их воле сходят все рожденные существа.

Но не одним людям уготовила Мира конечный спуск в обитель изначального мрака. Также и Солнце, как бы ни был радостен его утренний восход, как бы ни был ярок его полуденный блеск, должно будет ввечеру спуститься в ту же ночь, которую оно своим восходом победило. И ему, и Луне, и всем светилам вращающегося небосвода – или почти всем – начертан все тот же путь необходимости – они все подвластны Мире.

Но и это еще не всё. Также и Зевс, по древнейшей концепции, был рожден во времени, и он имел день своего лучезарного возникновения – а всему возникшему сужден конец. И Зевс, значит, подвластен Мире. В этой древнейшей концепции – мы называем ее «религией Зевса» – высший бог Олимпа противопоставлялся матери Земле, как возникшее и преходящее начало предвечному и вечному: она падет, пребудет одна Земля. Она – сродни Ночи, и обе сродни Мире; Мира – знание Земли под сенью предвечной Ночи. Зевс, сам по себе несведущий, должен похитить у Земли ее знание – вернее, клочок ее знания: тогда только он узнает, как судила Мира.

* * *

Те предпосылки, на которых покоился догмат о зависимости Зевса от Миры в древнейшей религии Зевса, отошли в прошлое с воцарением религии Аполлона. Зевс был объявлен предвечным и вечным; этим самым он стал независим от Миры. Аполлон победил Землю в лице ее змея Пифона и основал свое прорицалище там, где раньше было прорицалище Земли: этим он подчинил Миру себе, или, вернее, – так как он стал к Зевсу в сыновние отношения, – своему отцу Зевсу. Отныне Мира принадлежит Зевсу. Она – Διὸς βουλή, «решение Зевса», Аполлон же вещает смертным Διὸς νημερτέα βουλήν, «непреложное решение Зевса».

Древнейшие памятники греческой поэзии – гомеровские поэмы – заходят свои корнями еще в подпочвенный слой религии Зевса; но их развитие принадлежит уже той эпохе, когда религия Аполлона царствовала над умами. Отсюда странная двойственность отношения Зевса к Мире в гомеровских поэмах, двойственность, так озадачившая их толкователей в древние и новые времена. В иных местах высший бог чувствует Миру не только рядом с