Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

— Дядя. Ты хоть понимаешь, что ты сделал.

— О да, понимаю, мой милый. — Он снял очки и начал их протирать галстуком. — И я слышу по твоему тону, что ты тоже понимаешь!

— Термит.

— Ну да.

— Ты назвал в мою честь термита.

— Да, да! И не просто термита! Это термит, который произведёт революцию! — Он поднял на меня глаза, и глаза у него оказались совершенно счастливые. — Племянник, ты просто не понял масштаба. Ты хлопал вместе со всеми и не понял, чему хлопал.

— Так объясни.

— Одно и то же решение. — Он выставил два пальца и потряс ими у меня перед лицом. — Под Дарвином, в Австралии, живёт термит, которого так и зовут — компасный. Он кладёт клин и разворачивает его по сторонам света. А мой — вернее, теперь уже твой, твой, Фрэнки! — кладёт точно такой же клин под Тулеаром, на Мадагаскаре, и между ними полмира воды, и родня они друг другу такая дальняя, что вы с китайцем на их фоне родные братья. Общего предка, который бы это умел, у них не было и быть не могло, некому было им передать. Значит, каждый дошёл сам.

— И что из этого следует?

— Как это что? — Он даже отступил на полшага. — Из этого следует, что передаётся по наследству правило, по которому куча получается. Сама куча не передаётся, её каждый раз кладут заново. А правило короткое, в одну строчку, что-нибудь навроде «клади туда, где холоднее», и оно само разворачивается в двухметровое сооружение, одинаковое на двух островах, потому что солнце и там и там ходит одинаково.

Он снял очки и снова начал протирать их галстуком.

— И вот тебе последнее, а потом можешь идти к своим машинам. Рабочий термит слепой. Он свой термитник целиком не видел ни разу за всю жизнь и увидеть не мог. Никто ему не показывал, никто над ним не стоял, чертежа не существует. А стоит эта штука по компасу с точностью до двух градусов, и я это померил.

Я открыл рот, но он меня перебил.

— Фрэнк! Всё-таки испортили тебя деньги! Ты, как случилось с твоими родителями, стал очень приземлённым. Не узнаю того мальчика, которому я по вечерам читал Линнея и Ливингстона. И ты, наверное, уже и не помнишь, как засыпал у меня на коленях под мои рассказы про окрестности Килиманджаро и озеро Чад. Эх…

И тут мне сказать стало решительно нечего.

Потому что своим именем вид назвать нельзя, это у них там неприлично, а моим — можно и даже красиво. Он всё сделал правильно. Он вообще, если разобраться, сделал мне подарок, и в его системе координат — ценнейший из существующих. Медицинский факт, с точностью до двух градусов. Ага.

— Поздравляю, мистер Уилсон, — сказал кто-то у меня за плечом.

Я обернулся и увидел незнакомого старика с чашкой кофе.

— Спасибо, — сказал я и улыбнулся ему так широко, как умею.

Вырваться оттуда удалось только в начале пятого.

Сначала дядю не отпускал Эмерсон, потом двое из Корнелла, потом какой-то юноша с блокнотом, которому нужно было немедленно выяснить что-то про влажность. Я стоял у окна, смотрел на парк и считал минуты, которых у меня в этой неделе не было ни одной лишней.

На лестнице дядя остановился, посмотрел на небо и объявил, что в такси не сядет.

— Я, Фрэнки, сегодня с шести утра сижу. Сначала автобус, потом поезд, потом здесь четыре часа на ногах, но это ноги, а не то место, которым сидят. Пойдём пешком.

— Куда пешком?

— Туда, где хорошо кормят. Ты у нас плейбой, так что веди.

— Ладно. Тогда в «Плазу».

— «Плаза»? Отлично. Тем более что до неё всего полторы мили, как раз размять ноги.

Полторы мили наискось через парк меня вполне устраивали. Полчаса на воздухе с человеком, который не звонит просто так, — это ровно столько, сколько нужно, чтобы он начал говорить сам.

Мы перешли Сентрал-Парк-Уэст и у самого входа наткнулись на тележку.

Хозяин её топтался под зонтом, поднятым неизвестно от чего, и грел ладони о крышку котла. Дядя, не спросив меня и не спросив цену, взял два хот-дога, один сунул мне и тут же принялся заваливать свой горчицей.

— Ешь. Мы с твоим отцом такие же брали у школы, по пять центов. Повозка стояла на углу Норт-стрит, и лошадь при ней была рыжая и злая как чёрт.

— Лошадь?

— А как по твоему тележку возили? — Дядя откусил и заговорил дальше уже с набитым ртом. — Фрэнки, я родился, когда автомобиль был выдумкой для богатых бездельников. У нас на весь квартал стоял один, докторский, и когда доктор выезжал, мальчишки бежали следом до самой аптеки. А теперь мой племянник их делает.

Ели мы эту парадоксально вкусную гадость прямо на ходу. Видок, надо сказать, отменный: я в костюме за тысячу долларов и при часах ещё за десять, на дяде Брайане болтается «Лейка» немногим дешевле моего костюма, и на двоих у нас две горячие собаки по пятнадцать центов.

Камера у дядюшки, к слову, знатная. М3, к ней «Визофлекс» с мехом, чтобы снимать всякую мелочь в упор, и всё это заказано отдельно и по списку, который он составлял, надо думать, полгода. А чехол при этом протёрт на углах до белизны, ремень заменён на какой-то чужой, и висит она у него так, как у нормального человека висит через плечо старая сумка.

Но чёрт возьми. Корнишончики, лук фри, майонез и горчица, жгучая до безобразия. Хорошо же.

Потом мы вошли в парк и двинулись вниз по аллее.

Клёны здесь уже взялись рыжим по верхам, а внизу ещё держались зелёными, и от этого деревья выглядели так, будто их красили сверху и не докрасили. Народу для четверга шло прилично: няньки с колясками, старики на скамейках, мальчишки с портфелями, которые срезали через парк из школы и никуда не спешили.

— Так вот, — сказал дядя, дожевав. — Ты «Мир тишины» видел?

— Не видел.

— Ну да. У нас его никто и не видел. — Он вытер пальцы о носовой платок и убрал платок обратно в карман, не глядя. — Кусто, бывший приятель нашего Ганьяна, в мае за него главный приз в Каннах взял.

— И? Эмиль из-за этого зубами скрипит? Они с этим носатым очень друг друга… любят.

— А нет. Твои деньги добавили Ганьяну очень много человеколюбия и спокойствия. Теперь ему всё равно на Кусто.

— Тогда что?

— Тогда то, что залы полные. — Он остановился посреди дорожки, и обходить