Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

своей корреспонденции и составлял черновики всех важных посланий, переписывая их по несколько раз. Многие из отправленных им писем пропали, но в рабочих тетрадях сохранились черновики. Из них мы узнаем, что он высоко оценил стихи новой знакомой и попросил разрешения поместить их переводы в «Русских символистах» как образцы молодой французской поэзии. Приска де Ландель не знала русского языка, но охотно дала разрешение на публикацию. В начале апреля Валерий Яковлевич сообщил ей, что отобрал для перевода две дюжины стихотворений, рассчитывая представить «более или менее символические» в своем альманахе.

В третьем выпуске «Русских символистов», который увидел свет в августе 1895 года, появились восемь стихотворений поэтессы с кратким предисловием переводчика. Брюсов выделил ее стихи в персональный раздел, подчеркнув этим статусность публикации, и подумывал о переводе большей части «Радостей и горестей» для отдельного издания. Он также послал поэтессе обратные французские переводы своих переложений, которые она одобрила, равно как и отбор текстов: «По тому, какие из моих стихотворений Вы выбрали, — а Ваш выбор кажется мне вполне обоснованным — я вижу, что Ваши читатели получат достаточно полное представление об особенностях моего творчества». Русская слава Приски де Ландель так и не состоялась, хотя начало ей было положено. В конце 1895 года переписка поэтов по неизвестным причинам прекратилась, и Брюсов окончательно потерял из виду свою корреспондентку. Вместе с ним теряем ее из виду и мы…

Однако сравнение русских текстов с французскими показывает, что Валерий Яковлевич вольно обошелся даже с теми стихотворениями, которые объявил переведенными «близко к оригиналу». Те же, которые «с дозволения автора переданы более вольно», порой просто не узнать: перевод «Тому, кто далеко» не имеет ничего общего с оригиналом, озаглавленным «Отсутствующему». Исходя из общей задачи своих сборников, Брюсов, если так можно выразиться, «одекадентил» скромные и тихие стихи Приски де Ландель, придав им страстный и мрачный колорит, но при этом перевел только одно стихотворение из раздела «Символизм». Вот «Надпись на экземпляре Бодлера» из «Русских символистов»:

С своей любовницей, мечтой,

Во мраке полночи беззвездной

Блуждаю я над страшной бездной,

Но дух мой полон красотой

И на разнузданные чувства

Бросает мантию искусства —

Так иногда нескромный взгляд

Ресницы длинные хранят.

По-русски это звучит неплохо. Но вот оригинал «В память Бодлера» в дословном переводе:

Моя любовница — моя фантазия;

Она увлекает меня, Бог знает куда,

И я могла бы сойти за безумную,

Если бы не имела душу, охваченную

Великой любовью к поэзии,

Которая покрывает одеянием искусства

Часто сумасбродные мысли…

Как опущенное веко

Скрывает нескромный взгляд!

Перед нами два совершенно разных текста — с разным настроением и разным словарем. Дело не в недостаточном знании Брюсовым французского языка или недостаточном понимании простых и недвусмысленных стихов молодой поэтессы. Просто он обошелся с ними почти так же, как с русскими стихами из «самотека», которые приходили ему по почте от незнакомых людей для публикации на страницах «Русских символистов». Перед Брюсовым стояла стратегическая задача — создать русский символизм как литературное направление и заявить о его существовании. Для этого — разумеется, в допустимых пределах — были хороши все средства и все союзники. Лучших же союзников, чем французские символисты, было не отыскать. Тем более если они не знали русского языка…

С. В. Малютин. Валерий Брюсов. 1913

Валерию Яковлевичу «предстояло много учиться, и перевод стал отличной школой», — заметила американский историк русского символизма Джоан Гроссман. «Вы знаете иностранные языки? Тогда переводите. Это лучшая школа», — наставлял он сам начинающих поэтов двадцать лет спустя. В рабочих тетрадях Брюсова оригинальные стихи чередуются с переводными, столь же исчерканными и переправленными в стремлении к совершенству. После изруганных критикой «Романсов без слов» его переводы из французских поэтов появились в печати только в 1899–1900 годы. С началом нового века Брюсов публиковал их регулярно, а затем объединил в книги, из которых наиболее известны антология «Французские лирики XIX века» (1909; 1913) и собрания стихотворений Верлена (1911) и Эмиля Верхарна (1906; 1916; 1917; 1923). Начавшаяся в эпоху русско-французского сближения 1890-х годов, эта работа сыграла огромную роль в творческом становлении и развитии Брюсова-поэта, и в культурных контактах между нашими странами, которые уже не зависели от желания или прихоти политиков.

Выступая 16 декабря 1923 года на пятидесятилетии Валерия Яковлевича с докладом «Брюсов и французские символисты», писатель и литературовед Леонид Гроссман подвел итог трудам юбиляра:

«Общий фон французской лирики представляется нам наиболее благоприятным материалом для оттенения основных свойств хорега[16] русских символистов. Недаром он столько потрудился для передачи на наш язык почти всех поэтов французской речи. „Острый галльский смысл“, по слову Блока, не только пленил, но и образовал Брюсова. При всем своеобразии его поэтического лица, на нем определяющими чертами легли эти отражения французского гения в его неустанном завоевании новых эстетических ценностей и кристаллической отшлифовке их для всего человечества. Эти боевые и созидательные традиции старого „галльского духа“ были восприняты у нас в начале 1890-х годов юным поэтом Валерием Брюсовым. Приняв их от великих лириков Франции, он с рыцарственной верностью лозунгам своей молодости пронес их через три десятилетия напряженного художественного труда, ненарушимо сохранив их в своем творческом облике во всей их непреклонной выразительности».

Лучше не скажешь.

Глава восьмая. «БЕЛЫЙ ЦАРЬ» И «РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ»: НИКОЛАЙ II И РЕСПУБЛИКАНСКАЯ ФРАНЦИЯ

Николай II. Портрет работы И. Е. Репина. 1895

Николай Александрович Романов, последний русский царь Николай II, остался в нашей истории как одна из самых противоречивых личностей, единства мнений в отношении которой не будет, вероятно, никогда. Сторонники крайних взглядов именуют его то «святым», то «кровавым», то «мучеником», то «палачом». Одним он кажется чеховским персонажем, другие вспоминают, что его любимыми писателями были юмористы Аверченко и Тэффи. В общем, однозначной картины никак не получается. О Николае II написаны тысячи книг на многих языках, на прочтение которых самому одаренному полиглоту придется потратить годы, если не десятилетия. Новые книги появляются каждый год, что-то прибавляя к давно сложившимся образам, но не снимая рокового противоречия между ними. Если даже ученые-историки, которым по долгу службы положено быть объективными, не могут избавиться от субъективных, эмоционально окрашенных оценок, то что говорить о прочих.

Не претендуя ни на полноту психологического портрета, ни тем более на завершенность