Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

бывшего не только известным педагогом-словесником, но знатоком и исследователем литературы. Атмосфера в гимназии царила творческая: через несколько дней, после занятий Поливанов вручил Брюсову записку со своей пародией на его стихотворение. Пародия — длинная (36 строк против 16 в оригинале) и, по совести говоря, не смешная:

Едва романтических слов

В начале я горсточку всыпал,

Как тут из кармана штанов

Клубок реализма вдруг выпал…

Интересна она лишь двумя вещами: самим фактом того, что директор гимназии пародирует стихотворение своего ученика, причем не во всеуслышание, а приватно, как литератор литератору, — и своим заголовком «Покаянье лжепоэта француза». Лев Иванович «новым веяниям» в поэзии не сочувствовал, но был человеком начитанным, а потому безошибочно определил, откуда дует ветер.

Шарль Бодлер

Поэтический ветер дул из Франции и имел расхожее название «декадентство», от французских слов decadent, что значит «упадочный, разлагающийся», и decadence — «упадок». Этим собирательным термином недоброжелательные критики называли те явления литературы, которые считали «больными», «изломанными», «надуманными», «вычурными» и которым противопоставляли «здоровые», а главное, понятные произведения эпигонов реализма или романтизма[14]. В «декаденты» записывали умерших и здравствующих: Шарля Бодлера (1821–1867) и Поля Верлена (1844–1896), Артюра Рембо (1854–1891) и Стефана Малларме (1842–1898), чьи произведения давно составляют гордость французской и мировой поэзии, а тогда считались почти что неприличными. Представители более младшего поколения, почитавшие Бодлера, Верлена и Малларме как своих учителей (у Рембо литературные наследники появились позже), предпочитали называться «прóклятыми поэтами», как Тристан Корбьер (1845–1875) и Морис Роллина (1846–1903), «символистами», как Жан Мореас (1856–1910), автор самого термина «символизм», Жюль Лафорг (1860–1887) или Лоран Тальяд (1854–1919), или вовсе обходились без обозначения школ и направлений, как бельгийцы Эмиль Верхарн (1855–1916) и Морис Метерлинк (1862–1949), оказавшие огромное влияние на французскую поэзию.

В ту пору в России их знали мало — главным образом потому, что мало знали и во Франции. Исключением был Бодлер, которого начали переводить еще в 1860-е годы, но на него обратили внимание не эстеты, а поэты-демократы, критики царского режима и непримиримые противники всяких «красивостей». Судьба «русского Бодлера» оказалась парадоксальной: первое отдельное издание переводов его стихотворений увидело свет в Москве в 1895 году без обозначения имени переводчика, но с предисловием Константина Бальмонта — звезды только что народившегося русского символизма и многолетнего «друга-врага» Брюсова, с которым он познакомился годом раньше. Назвав Бодлера «певцом тоски, порочности и смерти», Бальмонт завершил предисловие собственными стихами о французском поэте:

Его манило зло, он рвал его цветы,

Болотные в себя вдыхая испаренья,

Он в грязной тине преступления

Искал сиянья красоты.

Брюсову такая трактовка была близка, хоть и с оговорками, — именно так он многие десятилетия принимал почти все сказанное или написанное Бальмонтом. Зато анонимного переводчика сказанное в предисловии возмутило. Потому что переводчиком, скрывшим свое имя от читателя, был революционер-народоволец Петр Якубович, с 1885 года находившийся на каторге. Только в ноябре 1893 года его перевели в Кадаинский рудник и сняли с него кандалы; там же он находился и к моменту выхода книги, но вскоре был переведен на поселение в город Курган.

Первое русское издание стихотворений Бодлера. 1895. Собрание В. Э. Молодякова

Полтора десятилетия спустя, подводя итоги своей работы и раздумывая о русской судьбе Бодлера, Якубович с горечью писал: «В России в то время (1879 год, когда он начал работать над переводами. — В. М.) неизвестно было даже само слово „декадент“, и естественно, что в поэзии Бодлера я обратил внимание главным образом на то, что в ней было истинно поэтического, а к тем ее сторонам и чертам, которые впоследствии так незаслуженно прошумели и создали целую школу кривляющихся поэтов, отнесся с равнодушной снисходительностью, как к больным причудам и капризам великого поэта». Можно сказать, что Якубович махал кулаками после драки, поскольку «кривляющиеся поэты», как он назвал символистов, к тому времени не только создали мощную литературную школу и вернули русской поэзии ее былую славу, но и на много десятилетий определили облик «русского Бодлера». Не отрицая достоинств переводов Якубовича, необходимо признать, что опыты «декадентов» в этом отношении оказались гораздо удачнее.

Но молодого Брюсова больше пленил не Бодлер, мрачный и инфернальный певец «цветов зла», как называлась его самая знаменитая книга, а нежный и меланхоличный Поль Верлен. Его стихи Валерий Яковлевич открыл для себя осенью 1892 года, после того как прочитал в известном и респектабельном журнале «Вестник Европы» статью критика Зинаиды Венгеровой «Поэты-символисты во Франции». Будущий отец русского символизма, как примерный ученик, тщательно законспектировал ее в рабочей тетради, со множеством сокращений и пометок для себя:

«Поэты-символисты. Основатели школы (во Франции) — Поль Верлен (1 сбор<ник> вышел <в 18>65 г. — реформировал и размер. Перелом в деят<ельности> — по напр<авлению> к символизму в <18>71 г. С <18>81 года увлекся католичеством) и Маллармэ — (пишет непонятно, понимают лишь посвященные).

Артур Римбо (наименее понятный)*

Жюль Лафорг (музыкальность).

Роденбах, Тальяд, Г. Кан, Маргерит, Ренье, Мерсо.

Жан Мореас (стоит несколько особо).

Из статьи Зин. Венгеровой „В<естник> Е<вропы>“, <18>92, № 9.

*Пис<ал> <18>69-<18>71 (лет 18), а в нач<але> 80<-х> год<ов> исчез, не напечатав ни одного стих<отворения>. Верл<ен> тщат<ельно> сохра<нил> уцелевшие и превозн<осил> его гениальн<ость>».

Издания французских поэтов, сборники и антологии с их стихами свободно продавались в Москве, но почти не находили покупателей. Брюсов пополнял ими свою библиотеку в магазине Александра Ланга на Кузнецком мосту. Сын книгопродавца, тоже Александр — по воспоминаниям современников, «странный долговязый юноша с темными безумными глазами» — был одним из ближайших гимназических друзей Валерия Яковлевича и стал первым участником его литературных проектов.

Брюсов принялся переводить Верлена в конце 1892 года. Именно им было навеяно то стихотворение, над которым ехидно, но не зло посмеялся Поливанов. «Мой томик Верлена брал у меня учитель французского языка, — вспоминал позже Валерий Яковлевич, — читал и, кажется, кое-чем остался доволен». Весной 1893 года он принялся за перевод стихов и прозы Стефана Малларме, произведения которого казались большинству современников образцом бессмыслицы: гимназического учителя французского языка «Малларме привел в отчаяние».

Честолюбивый юноша сразу же задумался о публикации своих опытов и обратился в несколько редакций, где у него имелись кое-какие знакомства. Однако, даже несмотря на знакомства, переводы энтузиазма не вызвали. Дело было не столько в юном возрасте или качестве работы начинающего переводчика, сколько в незавидном положении стихов в тогдашнем журнальном мире, где они, за исключением