Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

своей внешней политики. Пятого (17) июня Фор поблагодарил императора за награду и сопровождавшее ее письмо: «Я придаю данному выражению особой благосклонности Вашего Величества тем большее значение, что вся Франция в целом усматривает здесь новое подтверждение тесных дружественных уз, объединяющих наши страны». Назвав царя «дражайшим другом», президент, вероятно, почувствовал и себя членом «пурпурного интернационала», как неофициально называли в те годы царствующие дома Европы.

В октябре 1895 года Францию потряс очередной правительственный кризис — одиннадцатый за последние двенадцать лет, как сообщил из Парижа барон Моренгейм. При смене кабинета министр иностранных дел Аното ушел в отставку, но президент Фор «энергично заверил» русского посла «в сохранении той же самой внешней политики, как до сих пор». «И вот с такой-то неуправляемой страной у нас хотят иметь прочный союз!» — неодобрительно заметил Ламздорф, прочитав депешу Моренгейма. Незадолго до того Аното был награжден орденом Св. Александра Невского, но орденские знаки еще не были отправлены в Париж. Лобанов передал Ламздорфу — для помещения в секретный архив министерства — письма Аното, заметив, что последний сохраняет немалое политическое влияние и, вероятно, еще вернется к власти, а пока обещал ему хранить в строжайшей тайне все дипломатические секреты двусторонних отношений, поделившись ими только с президентом. «Все это пахнет легкомыслием», — недовольно отметил Ламздорф.

Какую резолюцию наложил Николай II на депешу о смене правительства во Франции, нам неизвестно: он часто ничего не писал, а лишь ставил особый знак, свидетельствующий о том, что ознакомился с документом. Но сомнения в необходимости дальнейшего укрепления союза с Францией у него могли появиться. Одиннадцатого (23) октября в Царском Селе Лобанов докладывал царю о своем визите в Берлин и беседе с кайзером Вильгельмом, состоявшейся десятью днями ранее. Русский министр, приехавший в Германию из Франции, попытался уверить венценосного собеседника, что «французское правительство одушевлено самыми мирными намерениями и у него нет никакого чувства вражды к Германии». «То, что вы мне рассказываете, — ответил Вильгельм, знавший, что Лобанов был официально приглашен президентом Фором на маневры французской армии, — весьма возможно; однако не менее правдиво и то, что шовинизм французов и их замыслы реванша отнюдь не уменьшились. Они поддерживаются всеми теми царственными и княжескими визитами, которые следуют друг за другом в Париже и служат лишь укреплению существования республики, выставляя ее в глазах народов в качестве режима столь же нормального, как и любой другой, заставляя тем самым забывать, что монархии — учреждение Бога, а республики — всего лишь создание людей. Между тем консолидация республиканского режима во Франции является реальной опасностью для всех монархий. Разрешите сказать вам, что самое досадное и самое необычное заключается в том, что наиболее монархическое правительство Европы поддерживает с этой республикой самые близкие отношения».

Кайзер Вильгельм II

Князь Лобанов, которого трудно было заподозрить в особых симпатиях к республиканцам, ответил, что «Франция — слишком важный фактор европейской политики, чтобы ей можно было пренебрегать» и что «какова бы ни была форма ее правительства, с этой страной приходится договариваться». Николай, если и не принял аргументы «кузена Вилли», то не мог не прислушаться к ним. Сказанное Вильгельмом, разумеется, предназначалось не министру, а императору. Тринадцатого (25) октября он отправил Николаю длинное личное письмо (монархи переписывались по-английски), передав его через посетившего Германию великого князя Михаила Николаевича. Посмотрим, как общались между собой императоры и в чем они пытались убедить друг друга.

«Визит Лобанова был для меня очень интересен. Это, несомненно, очень способный дипломат и великолепный собеседник. То, что он рассказывал мне насчет Франции, было весьма успокоительно… Я постарался показать ему, что не хочу быть неправильно понятым. Беспокойство мне причиняет не факт „отношений“ дружбы между Россией и Францией — каждый монарх является единственным господином интересов своей страны и соответственно формирует свою политику (выделено мной. — В. М.) — а та опасность, которая создалась для монархического принципа из-за возвышения республики на какой-то пьедестал благодаря той форме, в которой проявляется указанная дружба…

Каковы же последствия этого в наших собственных двух странах? Республиканцы по существу являются революционерами, и, как правильно говорят наши верные подданные, с ними надо обращаться как с людьми, заслуживающими расстрела или повешения. А между тем республиканцы получают возможность возразить: „О нет, мы не опасные и не плохие люди, посмотрите на Францию! Там можно увидеть царствующих особ, водящих дружбу с революционерами! Почему того же самого не может быть и у нас?“

Французская республика возникла из великой революции. Она распространяет и неизбежно должна распространять идеи революции. Не забывай, что Фор — не по его собственной вине — восседает на троне „Божьей милостью“ короля и королевы Франции, чьи головы были отрублены французскими революционерами!.. Ники, поверь моему слову, проклятье Бога навсегда заклеймило этот народ!.. Прости, пожалуйста, что я высказываюсь столь откровенно, но хочу, чтобы ты понял, как тепло я к тебе отношусь, как боюсь за тебя, и ты должен полностью понять движущие мной побуждения».

О Вильгельме II написано не меньше, чем о «кузене Ники», и хулы на него возведено тоже не меньше, особенно после поражения Германии в Первой мировой войне. Спорить о его личности можно долго, но сейчас это не к месту. Бесспорно одно: кайзер, особенно в молодости, был идеалистом и действительно верил в то, что говорил и писал, нередко попадая из-за этого в щекотливые ситуации и вызывая политические осложнения. Считая себя монархом именно «Божьей милостью», он хотел лично управлять всем, но был ограничен законами, правительством и Рейхстагом (парламентом). Напротив, самодержавный по своему статусу, Николай II не любил принимать решения и брать на себя ответственность, а потому стремился править как можно меньше, перелагая эту ответственность на министров и великих князей. К сожалению, самодержец просыпался в нем в самые неподходящие моменты, когда ему как раз стоило бы прислушаться к мнению более компетентных людей, как, например, в годы Первой мировой войны. Американский историк и публицист Джордж Вирек, хорошо знавший кайзера в 1920–1930-е годы, заметил, что с учетом сложившихся условий Вильгельм был бы отличным русским царем, а Николай — германским кайзером. И тогда оба императора, возможно, остались бы на своих престолах…

Николай II тоже считал себя помазанником Божьим, но не был идеалистом и не считал республиканцев «исчадьем ада» и угрозой своему правлению. А потому принял — по настоятельному совету Лобанова-Ростовского — приглашение президента Фора посетить Францию с официальным визитом во время предстоящей поездки по Европе и первых в качестве императора встреч с тамошними монархами. «Отличаясь особой торжественностью, — отмечает историк