Вампиры. Происхождение и воскрешение. От фольклора до графа Дракулы - Кристофер Фрейлинг

к вампирам, и мое небольшое знакомство с ними никоим образом не побудило бы меня раскрывать их секреты». Но он тем не менее попросил Джона Мюррея опубликовать свое «Погребение» как можно скорее. В результате всех этих распрей Полидори заплатили всего 30 фунтов стерлингов (задним числом) за рассказ, который, вероятно, является самым влиятельным произведением ужасов всех времен. Эта история (которая имеет мало общего с «Погребением» Байрона) отражает напряженные отношения между Полидори и лордом Байроном (или «лордом Рутвеном») летом 1816 года.

Джон Полидори происходил из литературно образованной семьи. Его отец Гаэтано был ученым, поэтом и переводчиком (он перевел на итальянский полное собрание сочинений Мильтона и «Замок Отранто» Горация Уолпола). Джон вырос в итальянской общине Сохо. Он изучал медицину в Эдинбургском университете и окончил его в 1815 году в удивительно юном возрасте девятнадцати лет (его диссертация, посвященная сомнамбулизму и месмеризму, объясняет интерес к странным аспектам науки еще до знакомства с Байроном и Шелли). Как итальянскому иммигранту-католику, Полидори было невозможно обзавестись выдающимся покровителем на время своей университетской карьеры, своей диссертацией он не был никому обязан, ив 1815 году она была единственной из себе подобных. После своей краткой и бурной карьеры в роли личного врача Байрона вернулся в Англию в 1817 году, надеясь открыть медицинскую практику в Норвиче. Байрон отреагировал на это в свойственной ему остроумной манере:

От Норвича ждет врач ажиотажа,

Но наскребет едва ль на соль для каши.

В 1819 году вышел роман Полидори «Эрнест Берхтольд, или Новый Эдип», в основе которого лежала история, рассказанная им на собрании, посвященном историям о привидениях в июне 1816 года. Он умер в августе 1821 года в возрасте двадцати пяти лет. Некоторое время он страдал от повреждения головного мозга вследствие дорожно-транспортного происшествия, и считалось, что он мог покончить с собой, выпив синильную кислоту (однако недавно это было оспорено при доказательном анализе медицинских данных). Как бы то ни было, коллегией присяжных был вынесен вердикт «погиб от руки Божьей» и Полидори похоронили в освященной земле.

«Вампир» стал первым рассказом, успешно объединившим разнородные вампирские элементы в единое целое.[10]

Однажды, в пору зимних увеселений, в лондонских кругах законодателей моды появился дворянин, примечательный своей странностью более даже, чем знатностью рода. На окружающее веселье он взирал так, как если бы сам не мог разделять его. Несомненно, легкомысленный смех красавиц привлекал его внимание лишь потому, что он мог одним взглядом заставить его умолкнуть, вселив страх в сердца, где только что царила беспечность. Те, кому довелось испытать это жуткое чувство, не могли объяснить, откуда оно происходит: иные приписывали это мертвенному взгляду его серых глаз, который падал на лицо собеседника, не проникая в душу и не постигая сокровенных движений сердца, но давил свинцовой тяжестью. Благодаря своей необычности дворянин стал желанным гостем в каждом доме; все хотели его видеть, и те, кто же пресытился сильными ощущениями и теперь был мучим скукою, радовались поводу вновь разжечь свое любопытство. Несмотря на мертвенную бледность, его лицо, никогда не розовевшее от смущения и не разгоравшееся от движения страстей, было весьма привлекательным, и многие охотницы за скандальной славой всячески старались обратить на себя его внимание и добиться хоть каких-нибудь знаков того, что напоминало бы нежную страсть. Леди Мерсер, от которой не ускользнул ни один чудак, сколько бы их ни появлялось в гостиных со времен ее замужества, воспользовалась случаем и разве что не облачилась в шутовской наряд, дабы оказаться замеченной им, однако все было напрасно. Он смотрел на нее, когда она стояла прямо перед ним, но взор его оставался непроницаем. Даже ее беспримерное бесстыдство было посрамлено, и ей пришлось покинуть поле битвы. Но хотя распутницам не удавалось даже привлечь к себе его взгляд, этот человек вовсе не был равнодушен к женскому полу. Однако с добродетельными женщинами и невинными дочерьми он знакомился, выказывая величайшую осмотрительность, и потому его редко заставали беседующим с дамой. Он имел репутацию очаровательного собеседника, и то ли красноречие скрадывало угрюмость его нрава, то ли его подчеркнутая неприязнь к пороку трогала женские сердца, но женщины, славившиеся своей добродетелью, разделяли его общество столь же охотно, как и те, кто успел запятнать свое имя.

Приблизительно в то же время в Лондон приехал молодой аристократ по имени Обри. Родители его умерли, когда он был ребенком, завещав ему и сестре большое состояние. Опекуны, заботившиеся лишь об имуществе детей, предоставили юношу самому себе, поручив воспитание его ума своекорыстным наставникам, и потому Обри развил свое воображение более, нежели умение судить о вещах. Соответственно он обладал тем романтическим чувством чести и искренности, которое ежедневно губит не одну ученицу модистки. Он верил, что добродетель торжествует, а порок Провидение допускает ради живописности, как это бывает в романах; он полагал, что платье бедняка такое же теплое, как платье богача, но скорее привлекает взор художника обилием складок и цветистостью заплат. Словом, поэтические мечтания он принимал за реальную действительность. Стоило только миловидному, простодушному и вдобавок богатому юноше войти в блестящее общество, как его тут же окружили маменьки, которые принялись неустанно расхваливать своих томных или резвых любимиц, соревнуясь в преувеличениях. Лица дочерей при виде его загорались радостью, и стоило лишь ему заговорить, как глаза их светились счастьем, что внушило Обри ложное представление о собственном уме и талантах.

В романтические часы своего уединения Обри с удивлением обнаружил, что сальные и восковые свечи мерцают не по причине присутствия некоего духа, но оттого, что он забывает снять с них нагар; реальная жизнь не соответствовала сонму приятных картин, воссоздаваемых в тех многочисленных томах, из коих он почерпнул свое образование. Найдя, впрочем, некоторое удовлетворение в светской суете, юноша готов был уже отказаться от своих грез, когда ему встретилась необыкновенная личность, о которой говорилось выше.

Обри наблюдал за ним; однако невозможно было без взаимного общения постичь характер человека, столь замкнутого в самом себе, что значение для него окружающих предметов сводилось лишь к молчаливому признанию их существования. Позволяя воображению рисовать каждую вещь так, чтобы это льстило его склонности к экстравагантным вымыслам, юноша вскоре сделал из объекта своих наблюдений героя романа и продолжал наблюдать более поросль своей фантазии, чем находившуюся перед ним реальную личность. Обри постарался завязать с ним знакомство и уделял ему столь много внимания, что вскоре оказался замечен и признан. Постепенно юноша узнал, что дела лорда Рутвена расстроены, и по приготовлениям на