Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– А мы с радостью поедим, – громко отозвалась Авдотья, – Вот спасибо, дочка! И Марфе с Николаем дай Бог доброго здоровьичка. Братец-то как поживает? Как жена с детками?

– Всё хорошо, матушка. А ведь у нас радость – у братца скоро третий ребёночек народится. По весне ждут. К Благовещению.

– Дело славное! Замёрзла, поди, с дороги-то? Чаю налью?

– Нет, что вы, матушка, тут пробежать всего две улицы, – отмахнулась Олюшка, – Я пойду Алёшку покормлю, проголодался, чай. Не плакал?

– Нисколечки. Спал, милой, всё время, покуда тебя не было. Ступай к нему. Скоро тятя с Матвейкой с лесу воротятся, станем вечерять.

Олюшка скрылась в передней избе, а Авдотья, подойдя к столу, принялась доставать из корзины на стол угощенье. Старуха хищно повела ноздрями, скосилась на пироги.

– Ишь… Напустила холоду в избу. Застудила всё, дурында эдака. Кабы не захворать теперича из-за этой тетёхи.

– Не захвораете, матушка, Бог милостив, – беззлобно ответила Авдотья и, налив себе чаю, с аппетитом принялась жевать пирог под пристальный тяжёлый взгляд матери.

Спустя немного времени обе женщины, повязав платки, ушли на двор – пора было коровку подоить, да корма на ночь скотине задать. Хозяйство, слава Богу, немаленькое. А ночи о сию пору морозные стоят, стылые, надобно следить чтобы ясли не пустовали. Не успели те ступить за порог, как Варвара, всё это время сидевшая статуей на лавке, с невиданной прытью соскочила с места и кинулась в переднюю. Войдя, она огляделась. Ребёнок, наевшись, снова уснул. У образов в углу теплилась одинокая свеча, отбрасывая блики на тёмные строгие лики под расшитым рушником. Постояв с минуту, старуха зашагала к иконам, взяла узловатой твёрдой, как камень, рукой свечу и поспешила к зыбке. Вперив в правнука хищный взгляд, она развернула пелёнки и, наклонив свечу, принялась капать воском на тельце ребёнка. Первая капля упала возле пупка. Младенец вздрогнул, нахмурился, скуксился. Вторая и третья капли почти одновременно прилипли на зачатки ножек, так и не сумевших по какой-то причине развиться в полноценные конечности. Алёшка заелозил и заревел громко.

– Ничаво, ничаво, потерпишь, – хмыкнула старуха, продолжая водить свечой над зыбкой и не обращая внимания на жалобный крик правнука. Она грубо вертанула его со спины на животик, и проделала всё заново. Уткнувшись в колыбель личиком, Алёшка закашлялся, крик его стал глуше.

– Вот так-то.

Закончив, старуха обтёрла Алёшку своим подолом, счищая воск, под которым остались яркие красные пятна на нежной младенческой коже, уложила ребёнка, как положено и поспешила обратно в свой угол у окна.

Алёшка уже охрип от плача, когда в избу вошли отец с сыном – Пётр и Матвей – воротившиеся с подёнщины.

– Это что же, Алёшка никак надрывается? – Матвей, невысокий, но крепкий, плечистый парень, замер у порога, затем быстро скинул обледенелые рукавицы в угол, и как есть поспешил к сыну.

– Баушка, а где Олюшка? – крикнул он на бегу.

– А пёс её знает, куды она ушаландала. Бестолковая, что с ё взять? Робёнок уж битый час надрывается, а ей хоть бы хны. Что за мать така? Гнать такую поганой метлой.

– Матушка, да что ты взбеленилась? – басом прогудел Пётр, – Бабы в хлеву, небось. А ты бы, вместо того, чтобы слушать, как Алёшка исходит криком, пошла бы да пособила, зыбку покачала. А то Олюшку бы окликнула со двора.

Старуха поджала губы с такой силой, что они посинели и вытянулись в тонкую прямую линию.

– Я своих детей не бросала! Всё успевала – и за йомя глядеть, и по дому хлопотать. Ишшо я не бегала за вашей Олькой. У меня ноги болят, эва не сгинаются даже. Так, поди, к метели. Всю ноченьку-то нынче глаз не сомкнула – никакого сну нет. Помру, наверное, скоро.

Зять лишь покачал головой и пошёл за бабами. Когда все вместе они вернулись в избу, их встретил перепуганный Матвей с сыном на руках.

– Это что же? – беспомощно вопросил он, переводя взгляд то с жены на сына, то с матери на отца.

– Батюшки, – всплеснула руками Авдотья, поставив ведро с молоком на пол, густая белая лужица тут же растеклась вокруг, – Никак зудиха али прилеп какой?

Обеспокоенными голосами заговорили все разом, обступив Матвея.

– Да ить он весь горит, – коснувшись губами Алёшкиного лба, растерянно произнесла Олюшка, – А ну дай.

Она перехватила Алёшку и понесла его кормить. Но как ни пыталась она дать сыну грудь, тот лишь заходился ором.

– Эдак он закатываться начнёт, – Авдотья заторопилась к печи, – Так, мужики, обед туточки, сами накрывайте. Мне недосуг. Кой-чего сообразить надобно.

Старуха смотрела исподлобья из своего угла, молча наблюдая за происходящим. Уголки её губ опустились вниз и лицо приняло угрюмое, мрачное выражение.

– Да уж не до обеда покуда, – Пётр озабоченно потёр густую бороду, – Можа до Ефросиньи сбегать?

– Сама управлюсь, – отмахнулась Авдотья.

Она налила в плошку воды, пошептала над нею, бросила три уголька из печи, обмакнула палец в золу и направилась к Олюшке, безуспешно пытающейся успокоить сына.

– А ну, дай. Клади его на стол, – велела Авдотья.

– А вы что же делать хотите?

– Почитаю от сглаза да порчи, клади говорю, да пелёнки развертай, – перекрикивая внука прокричала Авдотья, – Да скорей, гляди, у него уж губёнки посинели.

Олюшка уложила сына, как велела свекровь, и встревоженно встала рядом, Матвей с Петром переминались с ноги на ногу, не зная, чем пособить.

– Никогда прежде такой дурниной не орал, – прошептал Пётр, склонившись к сыну, – Кабы ладно чего.

– Тятя, не пугай, и без того боязно, – отмахнулся Матвей.

Тем временем Авдотья принялась чертить на лобике и культях внука крестики. Чёрные полосы золы темнели на коже ребёнка, и сквозь них тут же проступали капли пота. Покуда перст чертил, губы Авдотьи шептали слова:

– … дневные, нощные, полунощные, с ветра пришли, на ветер уйдите…

Набрав в рот воды из плошки, женщина прыснула на младенца и быстро обтёрла его всего своим подолом. После троекратно лизнула языком Алёшкину макушку и сплюнула за левое плечо. Едва она закончила, как ребёнок стих.

– Вот это диво, – окнул Пётр за спиной жены, – Я и не знал, что ты у меня ведьма.

– Какая ишшо ведьма? – проворчала мимоходя Авдотья, – Таке приговоры любая баба знает. Олюшка, пеленай Алёшку. А вы идёмте, кормить вас стану. И ты, маменька, давай к столу садись. Сейчас щей налью.

Бабка Варвара теребила нервно рукав рубахи и глядела в окно, словно ей и дела не было до происходящего вокруг. Ночью Алёшка спал беспокойно, однако к утру от сыпи на его тельце не осталось и следа и все облегчённо выдохнули. Все, кроме старухи.

Глава 3

Олюшка росла ребёнком весёлым и неугомонным. Всё-то у неё какие-то затеи да задумки в кудрявой головке роились. От матушки своей частенько по мягкому месту получала за шалости. И девушкой такой же выросла – и петь, и плясать, всюду первая. Хохотушка и плясунья. И по хозяйству матери помощница. И жених ей нашёлся – Матвей, что через две улицы жил по соседству. Свадьбу сыграли. Вскоре поняла Олюшка, что тяжёлая. Уж и радости было! А как родился желанный сыночек, так и горе в дом пришло вместо радости. Появился на свет их Алёшенька половинчатым. Вместо рук и ног одни бугорочки с горошинками пальчиков, и без того младенцы крохотные, а этот и вовсе с колобка размером, которые свекровь её лепит из пышного теста на караваи.

– Ровно головешка, – бросила бабка Варвара, впервые увидев своего правнука.

Думала Олюшка, что не протянет долго мальчишка. А он ничего, потянулся и потянулся – дышит, живёт, есть требует. А вот ей самой жить не хотелось. До того тошно было. Глянет на ребёнка – он лежит в зыбке, глазёнками лупает, и не плачет, спокойный мальчонка, и с лица гож, а всё одно – калека убогий. Куда такому по жизни? Трудиться не сможет. Только подаянием и жить, как отца с матерью не станет. Да и люди уже на селе всякое болтают своими языками, до того дошло, что её уже