Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

В тот день, когда в сумерках шли они огородной тропой из бани до дому, старуха взяла с неё слово, что та будет молчать и про их разговор никому не обмолвится.

– Иначе ничаво не поведаю боле, – заключила она.

– Я никому, бабушка, замок, – Олюшка провела пальцем по губам, давая понять, что она могила, уж очень любопытно стало узнать старухину тайну, да и доверие её, что уж говорить, польстило. Колола, правда, холодком тревога – отчего это вдруг бабка Варвара решила именно ей открыться? Да она гнала её прочь. Уже неделя минула с того вечера, бабка Варвара будто и запамятовала уже про ту беседу, молчала, виду не казала. Однако, по переменам, происходящим с нею, видно было, что она шибко думает о чём-то. Теперь она меньше ворчала, сидела молчком, а приглядишься – шепчет что-то, губы шевелятся. Олюшке невтерпёж было, однако же она, боясь спугнуть старуху, терпеливо ждала. Да и занятия находились, неколи было страдать – и по дому успей, и с Алёшкой поводись. А он, милый, уже и залепетал, да так ладно и споро, что семья диву давалась. Цельными слогами заговорил, чётко, ясно. Казалось, отсутствие рук и ног Господь возместил ему красноречием, которое уже сейчас пробивалось в нём благодатными ростками.

И вот уже вступило в царствование красное летичко. Зацвела буйно белым, кипенным цветом бузина у плетня, завязались зеленые крапинки будущих яблок, груш да вишен в саду, расфуфырилась барыней жгучая крапива в углах огорода. Авдотья из неё зелёные щи варила, покуда та молодая была да нежная. Ошпарит кипятком, порубит тяпкой в корыте и в чугунок. Картошечки добавит, лучка покрошит, яйцом подмешает – вот и летние щи готовы. Солнце с раннего утра теперича во все окна светит, заливая половицы тёплыми ласковыми лучами, в которых потягиваются лениво кошки – полосатый Васька да трёхцветная Мурка. Нежатся они в тепле, зевают, мурлычут громко.

– Ишь, растарахтелись, – скажет, бывалоча, Авдотья, кивая в их сторону, – Бездельники. Нонеча сама в чулане мыша поймала.

– Да-да, – оглянется она на хохочущую сноху, – Вот ентими самыми руками. Гляжу – бегёт! Аккурат к моей плошке с маслицем. И ведь мимо меня, будто и нет меня туточки. Ух, и осерчала я на эдаку наглость! Схватила его в пригоршню, да на крыльцо – с размаху в огород метнула. А эти дармоеды только и знают, что полёживать, да с боку на бок перекатываться. У, я вас!

– Поди, убили мыша-то, маменька? – сквозь слёзы спросит Олюшка.

– Чавой ему сделается? Упал в траву, зашуршал, гляжу – припустил прочь. Вон, пущай к Фроловым бежит, в их сторону побёг. У йих зерна много в амбаре, есть чем поживиться.

Погрозит Авдотья кошкам кулаком, а тем хоть бы что, зевнут, да на другой бок перевалятся. Они молочком сыты. Олюшка же головой качает, слёзы утирает – с её свекровью не соскучишься. Да и батюшка тоже не отстаёт – и петь, и на гармонике играть мастак. Бывало, вечером, как со всеми делами управятся, выйдут все во двор, усядутся на завалинку и запоют Авдотья с мужем на два голоса под гармонь. Уж до чего любо да ладно! Аж душа замирает в такие минуты. Олюшка любила такие вечера, на Матвея своего залюбуется, какой он хороший всё-таки, её, родной, ей достался! И даже бабка Варвара выходила со всеми, и хоть стояла поодаль, отвернувшись, а всё ж таки менялось лицо её, и суровые, грубые черты, казалось, смягчались, и она будто молодела.

Алёшку из зыбки стали на одеяльце усаживать, расстелют на полу, кругом игрушки разложат, и его в серёдки – в подушки. Он, правда, игрушек взять не может, как другие детушки, ан нет – кажись и не замечает он своей убогости – радуется им, хохочет, глядит внимательно голубыми глазками, изучает. А уж когда с ним кто играть начнёт, радости и вовсе предела нет. И всё-то порывается он побежать, всем тельцем своим стремится, то сожмётся пружинкою, то распрямится сызнова.

– Эх, кабы не это, побежал бы уже наш внучок, – вздыхала Авдотья, – Отец-то, Матюша, аккурат в его возрасте пошёл. Года не было. Шустрый был, у-у-у-! Не догнать.

– Его и сейчас не догонишь, – улыбалась Олюшка, вспоминая, как ладно и красиво работает её муж, за какую бы работу не взялся – ничего у него из рук не падает, любое дело спорится.

– И то верно, справно работает. Да этим он в свово отца, – похвалит Авдотья и своего супруга, улыбнётся, – Я ить за его взамуж только потому и пошла. Ты знаешь что?

– Что?

– Только ему не сказывай, не смущай, – Авдотья перешла на шёпот, – Он матушке своёй пособлял и пироги испечь, и кашу сварить, и бельё постирать. Не чурался бабьего дела. А всё потому, что старший был в семье. Тятька-то у них рано помер. Дак он матери опорой стал. Во всём помогал. За то я его и полюбила.

– Вон оно что, – кивнёт Олюшка, улыбнётся, вспоминая огромные мужские ладони свёкра, и как он такими ручищами пироги лепил? Диво.

В тот день Авдотья ушла с мужиками на подёнщину. Барину в поместье привезли каких-то мудрёных птиц. То ли индюшками они звались, то ли ещё как. Навроде нашей курицы, да покрупнее, а у индюков на носу кожаная борода болтается, и голова лысая вовсе, важные ходят, спесивые – это Олюшка сама видала опосля, когда с сельскими бегала украдкой глянуть на диковинную птицу. Похихикала тайком – уж больно новые птицы-то на ихого барина были похожи. А в тот день нужно было скорее управиться с устройством загона для них, вот Авдотья с мужиками и подрядились на это дело. Олюшка на хозяйстве осталась с сыном да бабкой Варварой. А та словно только этого и ждала. Не успели те за порог ступить, как она к невестке коршуном метнулась:

– Сбирайся!

– Куда? – опешила Олюшка.

– Куды сговаривались, али забыла?

– Нет, не забыла, – холодок пробежал вдруг по спине Олюшки, отчего-то боязно стало.

– Вот и сбирайся, коли, пойдём, покуда у нас время есть в запасе.

– Да как же я Алёшу-то оставлю?

– А не надо йово оставлять, с собою и бери. Ну, чего застыла столбом? Айда скорше.

Олюшка, чуть помешкав, повязала голову платком, натянула на Алёшку чистую рубашонку, подвязала её внизу узлом – чтобы ему не поддувало, взяла зачем-то лукошко.

– Да я готова.

Старуха оглядела её строго, словно выбирала коня на ярмарке, только что в зубы не заглянула, кивнула удовлетворённо, сунула ей ломоть хлеба и яичко.

– На-кось вот, поклади в корзину, коли взяла, чаво с пустой идти.

– А это кому?

– Узнаешь. Всему свой черёд.

До леса за селом они добрались вполне споро. Старуха шагала шустро, откуда только силы взялись? Словно боялась опоздать куда-то. Вот и дорога, убегающая вперёд и теряющаяся промеж белоствольных берёзок и высоких стройных дубков.

– Здесь поворачиваем, – велела бабка, всю дорогу не проронившая ни слова, и сошла с дороги в густые заросли орешника.

Олюшка последовала за ней. Алёшка восторженно крутил головёнкой по сторонам и пытался подражать то трелям лесных пташек, то стуку дятла, доносившемуся издалека, то удивлённому кукованию серой кукушки, прячущейся в сплетении ветвей, то песне ветра, шепчущемуся в кронах.

– Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? – по заведённой привычке растерянно задалась вопросом Олюшка, шагая за бабкой Варварой, не прислушиваясь к монотонному «ку-ку», и вдруг похолодела.

– Ку, – донеслось сверху и замерло, повиснув в воздухе оборванной фразой.

Олюшка задрала голову, высматривая, где прячется лесная шалунья.

– Ну же, кукуй давай, ты чего? – мысленно пригрозила она птице, но та не издала более ни единого звука.

– Тоже мне, счетовод нашлась, – хмыкнула Олюшка и, упрямо сжав губы, поторопилась за ушедшей вперёд старухой.

Хотелось сделать вид, что всё в порядке, подумаешь, глупая детская забава, однако же отчего-то спокойнее не становилось, и промеж бровей пролегла складка. Нахмурившись, Олюшка припоминала, случалось ли уже такое с ней на её веку и не могла припомнить.

– Дурная птица, – плюнула она в сердцах, – Что б тебе неладно было.

Тем временем Варвара остановилась,