Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– А мне почём знать, где эта трясогузка? – жуя губами промолвила бабка, – Ишшо засветло куды-то ускакала, лукошко вона прихватила. Самое крепкое, добротное. Это лукошко-то я сама плела из доброй ивы, а она…

– Матушка, да пёс с ним с лукошком, – перебила её Авдотья, – Куда же Олюшка-то ушла? Али не сказалась? Ведь тёмно уже на дворе.

– Словом не обмолвилась, – отрезала старуха, – Глядит на меня, как завсегда волком. Быдто я ей чаво дурное сделала. Только и сказала, дескать, пригляди за Алёшкой.

Авдотья с Матвеем переглянулись.

– Не может быть, чтобы Олюшка сына на бабушку оставила. Она никогда так не делала, – подумалось Матвею и брови его сошлись на переносице в единую линию. Не говоря ни слова, он хлопнул дверью и вышел из избы. Авдотья, ничего не понимая, подошла к колыбели. Маленький Алёшка глядел на неё снизу вверх жалобно всхлипывая и надувая губёшки. На ресничках ребёнка дрожали капли слёз.

– Миленькой ты мой. Йисть, небось, хочешь. Где же матушка-то твоя?

Авдотья взяла внука на руки.

– И-и, да ты мокрый лежишь. И не плачешь даже. Что за мужичок эдакой. Каково терпение. Давай-ка рубаху сменим, дитятко ты моё.

В избу вернулся встревоженный Матвей.

– И на дворе её нет. И в огороде. И в хлеву тоже. Скотина с голоду голосит.

– Бабушка! – кинулся он к старухе, – В котором часу хоть ушла она? Неужто ничего вовсе не сказала?

– Да едва вы уехали, и она тут же следом, – равнодушно пожала плечами та.

– Да ведь это ещё утром было! – Матвей хлопнул себя по ногам, – Тятя, я в лес пойду, искать. А ты по селу пройдись, может она к родителям заглянула или у подружки какой засиделась. Ты ведь знаешь, с кем она дружна, зайди к ним, прошу тебя.

– Знаю, знаю, сейчас, сынок, – тут же отозвался Пётр.

– А ты, матушка, с Алёшкой будь, накормить бы его.

– Всё сделаю, сынок, не переживай, ступай с Богом. Да один-то не ходи! Зови кого из ребят!

– Да, по пути сейчас прихвачу Ивана да Гришу Захаровых. Они парни сноровливые.

Авдотья, прижав к себе внука, застывшего куклёнком, с тоской остановилась у окна, глядя, как удаляются во тьму ночи два силуэта – мужнин и сыновий. Вздохнув горестно, она вновь обернулась к матери.

– Матушка, расскажи, что знаешь.

– Ничаво не ведаю, – поджав губы, отвернулась та.

– Да не может такого быть! – в сердцах воскликнула Авдотья и маленький Алёшка на её руках тут же захныкал, даже не захныкал, завыл – тоненько, протяжно, горько. Авдотья перешла на шёпот, – Сроду бы Олюшка так не ушла. Она Алёшку без пригляду не оставляла никогда.

Старуха упорно молчала, пялясь в окно, и Авдотья, сплюнув в сердцах, пошла толочь похлёбку в плошке, чтобы накормить Алёшку.

Пётр вернулся к полуночи.

– Всё село обошёл, никто про Оляшку нашу не слыхивал и не видал её.

К утру, на рассвете уже, когда отец ушёл на подёнщину, воротился Матвей. Опустился на лавку рядом с не сомкнувшей всю ночь глаз матерью, уронил лицо в ладони, потёр глаза, выдохнул сипло:

– Нигде ни следа… Может лихие люди увезли?

– Давно про них не слышно было, – робко вставила Авдотья.

– Алёшка спит?

– Спит. Под утро уже успокоился. Всё плакал, да про дядьку какого-то твердил.

– Дядьку? – Матвей стиснул желваки, – А ну как?…

– Да Господь с тобою, – испугалась Авдотья, поняв ход его мыслей, – Да как только подумать ты мог такое, Матюшенька? Ить сам знаешь, как Олюшка тебя любит. Не такая она, чтобы сбежать с кем. Да и Алёшку бы не бросила. Мало ли, что малец лопочет. Он только ишшо баять учится.

– Да как знать, – неожиданно зло, вдруг ответил парень, – Может оттого и сбежала, что устала. Сын-то у нас эва какой…

– Да тьфу на тебя! – рассердилась Авдотья, – Уж ты хоть Алёшку-то сюда не приплетай. Дитё и без того убогое. И я не верю, что Олюшка наша могла так поступить.

– А я, дурак, избу выстроил, – с горечью произнёс Матвей, – Всё для семьи хотел. Для неё. Для сына. Думал ишшо деток народим, ждал, что будет и на нашей улице праздник.

С тёмного угла, где стоял сундук, на котором спала старуха, послышалась возня и хриплый ото сна голос:

– Верно всё Матюха баит… Не хотела я сказывать-то, видит Бог. Думала смолчать. Да уж коли сами доганулись…

Заскрипел старый сундук, бабка, свесив ноги, села, зыркая тёмными глазницами, косматая и страшная, будто ведьма.

– Сбежала ваша вертихвостка с хахалем своим, – припечатала она, – Я в окошко всё видала. Он её за углом ждал на телеге. Уж приобнял её да облобызал тут же. Подхватил на лошадку и были таковы.

Матвей, повалив лавку вскочил на ноги, ударил кулаком в стену, от грохота заплакал Алёшка, запричитала Авдотья.

– Тварь! Паскудина! – только и простонал он раненым зверем, выдохнув в одном дыхании слова.

– Не верю! – топнула Авдотья, – Не верю в это! Да как ты можешь так о ней подумать? Ведь это ложь! Любит тебя Олюшка!

– Да к чёрту всё! – выпалил Матвей и, махнув отчаянно рукой, выбежал из избы, хлопнув тяжёлой дверью.

Не видя ничего от слёз, Авдотья поспешила к внуку, обняв его, как самое дорогое, что только было у неё сейчас на всём белом свете, она укутала его в свою шаль, прижала к груди, забаюкала. Слёзы ручьём текли по её круглым щекам.

– Врёшь ты всё, – бросила она матери, – Что ж ты злая-то така всю жизнь?

– Ничаво не вру. Эдак оно и было, – старуха равнодушно зевнула и вновь улеглась, отвернувшись к стене, и укрывшись с головой тулупом.

– Ведьма ты поганая, – шёпотом произнесла Авдотья, – Всю жизнь мою кровушку пьёшь. Мало меня, так теперича и внуков собственных довела. Если и сбежала Олюшка, так только потому, что ты её съела, карга чёрная. И всё одно – не верю я в это, не верю.

– Дя-дя, – снова чётко проговорил Алёшка, всхлипывая. Авдотья зарыдала в голос.

Потекли дни. Матвей шибко пил, дома появлялся к вечеру, сразу ложился спать, не прикасаясь к еде. Пётр работал за двоих. Авдотья помимо хозяйства взвалила на себя теперь и заботы о внуке. Почернела, высохла вся. Одна бабка Варвара не поменялась ничуть, всё такая же сутулая и взъерошенная, как ворона, занимала она свой пост у окна, с прищуром глядя на улицу, будто ждала кого-то.

Глаза открылись тяжело, словно на них лежали медяки, кои кладут покойникам, дабы те не зыркали по сторонам после смерти да не уводили ещё кого за собою на тот свет. Веки были свинцовыми. Разлепив их Олюшка всмотрелась во тьму. Кромешная мгла окружала её.

– Лучина потухла, надо бы зажечь, – подумала она.

Голова была будто опухшая, мысли бессвязно роились в ней, свиваясь в клубок змей и остро жалили одиночными, неясными вспышками памяти. Олюшка села. Кто она? Где находится? Ничего она не могла понять. Кругом темнота, что-то вздыхает в стороне, охает, ворчит раскатисто, будто кот дерёт когтями перину перед тем, как улечься или тесто в квашне пыхтит, поднимаясь и опускаясь. Она вытянула руку и тут же расцарапала её обо что-то острое, то ли сук, то ли гвоздь. Нет, не гвоздь. Она не в избе. Но где? Наверху шумят под ветром кроны. Едва проглядывают далёкие звёзды в паутине ветвей. Стало быть, в лесу она? Но как же она тут оказалась ночью? В недоумении Олюшка притянула ладони к глазам, оглядела пальцы словно чужие. Пустыми зрачками обвела поляну. Деревья кругом высокие, шуршат, качаются. Тоскливо-то как… А ещё болотом пахнет, водою стоялой.

Камыши захрустели. Захлюпало. Зачавкало. И кто-то большой выполз на бережок. Олюшка равнодушно повернула голову, страха она не испытывала. Удивительное равнодушие ко всему и какая-то неизбывная тоска переполняли нутро. Во тьме блеснула пара круглых светящихся плошек. Запахло тиной и сырыми тряпками.

– Ш-ш-што тут потеряла? – зашипело сбоку.

Олюшка смолчала, сил отвечать не было.

– Э-э, – нечто шустро проползло вокруг неё, принюхиваясь, коснулось склизким