Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

и Олюшка чуть было не налетела на её тощую фигуру. Опершись на палку, старуха смотрела на три высокие сосны, вставшие треуголкой, и кивала. То ли здоровалась с кем-то, то ли просто задумалась. Морщинистое тёмное лицо её сделалось ещё мрачнее и суровее. Олюшка только сейчас внезапно осознала, что никто не знает о том, что они пошли в лес. И случись чего…

– Да что может случиться? – тут же одёрнула она сама себя и улыбнулась сыну, которого держала на руках.

Тот засмеялся и, посмотрев в сторону, заморгал, захлопал ресничками и вдруг выдал:

– Дя-дя!

– Где дядя, родной? Ты что? Тут нет дядей. Тут одни деревья вон стоят, – ответила ему мать и тут взгляд её упал на старуху.

Та, подойдя к чёрному камню, лежавшему на небольшом холмике промеж трёх сосен, бормотала что-то себе под нос и кивала. Передёрнув плечами, и стараясь не выказывать охватившего её непонятного беспокойства, Олюшка подошла ближе.

– А что это? – спросила она, кивнув на камень.

– А это братец мой, Стёпушка, – ответила старуха.

– Как это – братец?

– Да вот так. Могилка это йово. Чаво глядишь так?

– Отчего же его тут упокоили, а не на погосте? – Олюшка чуть попятилась, прижавшись спиной к одной из сосен.

Алёшка внимательно смотрел на старуху, не моргая и не отводя глаз.

– Нельзя йому на погосте, – сухо и резко ответила бабка Варвара, – На святой земле. Удавился он.

– Удавился, – эхом отозвалась Олюшка.

– Да. Стало быть самоубивца он, а такех сама знашь, где хоронят. На местах гиблых да нехоженых. Вот и Стёпушку тут погребли. Подальше от людского жилья. Тута об те времена перекрёсток был, три дороги в одну сходились. Вот и выбрали это место. Даже креста не поставили. Вот, камень только привалили. Теперича дорогу подальше укатали, а две и вовсе сгинули. Теперь и тех деревень нет, по коим в них ездили. Вымерли все.

– Отчего вымерли? – робея спросила Олюшка.

– Разное бают. Одни говорят, что мор случился, неизвестна хворь выкосила всех подчистую. Сначала детей. После баб да мужиков. А под конец и стариков. Другие говорят, что из леса кто-то стал приходить по ночам в деревни, да людей морить. Доставай из лукошка угощеньице. Братца надо уважить.

– Ага-ага, сейчас, – Олюшка трясущейся рукой полезла в лукошко под пристальным старухиным взглядом, пытаясь второй удержать сына.

Где-то в кронах громко каркнул ворон и она чуть было не уронила сына от неожиданности.

– Тьфу ты, проклятый!

– Ты бы поостереглась туточки таке слова говорить, всяко может быть, – произнесла старуха и улыбнулась.

Глава 7

– Вот едак-то и было всё. Йишь-йишь, Стёпушка, – старуха крошила дрожащей рукой яйцо, и жёлто-белые крошки сыпались на могильный камень, поросший мхом.

Олюшка наблюдала за её действиями, пугливо озираясь по сторонам и крепче прижимая к себе сына. Тот тоже притих, смотрел строго, по взрослому. Не улыбался, как обычно, а хмурил бровки и будто прислушивался к чему-то, склоняя головку то на одно, то на другое плечико. Густой тёмный ельник окружал три высокие сосны, что стояли обособленно. Нелюдимое место, нехоженое. Вроде и светлый лесок рядом, только отойди чуток, а тут словно стена стоит, отгородили ею могилу удавленника от всего Божьего мира, ибо великий то грех – самовольно оборвать подаренную Творцом жизнь. Холодком откуда-то потянуло стылым, влагою. То ли ручей тут рядом, то ли озерцо какое. Олюшка в этих местах и не бывала ни разу, хотя вроде бы и от села недалече, а ровно какой чужой тут лес – неласковый к человеку. Шелестят тревожно кроны дерев, словно шепчут: «Уходи, уходи прочь!». Кукушка смолкла, да так больше и не пела свою заунывную песнь. Дятел стучал по стволу, покуда шли они тропой к могиле бабкивариного братца, да и тот перестал выискивать жучков, улетел прочь. Вовсе тихо сделалось кругом, так тихо, что Олюшка слышала тяжёлое надсадное дыхание старухи. Она обернулась и Олюшка увидала, что глаза её вновь блеснули жёлтыми хищными огоньками, совсем как в ту ночь. Женщина заморгала, а когда вновь глянула на бабку Варвару, глаза той уже сделались самыми обычными. То ли тень от качающихся крон так легла, то ли солнце, что за тучки схоронилось, эдак отразилось, то ли приблазнилось со страху – непонятно…

– Садись, в ногах правды нет, – пробурчала старуха.

Олюшка огляделась, взгляд зацепился за поваленную ель. Корни её выворотило наружу и они, иссохшиеся и корявые, пугали своей схожестью с жёлтыми старухиными пальцами, которыми она всё крошила яйцо, словно то было бесконечное. Устроив Алёшу на коленях, Олюшка присела на дерево. Какой-то острый сучок тут же пребольно впился в бок, и она быстро отодвинулась, покосившись – точно ли это сук или рука лесной кикиморы. Бабка Варвара, наконец, закончила кормить мертвеца и стряхнув с ладоней крошки, подошла к коряге и уселась рядом с Олюшкой.

– Стёпушка-то красавец был собою, – внезапно начала старуха, словно продолжая уже начатый разговор, – Да что, мы ить с ним близняты были, и я собою недурна была… И чего он не жонился хошь на той же Глашке, али Насте, кузнецовой дочке? Они сами за йом увивалися. А ему нет же ж, Марфа в башку втемяшилась, вынь да положь. А Степан-то ей не глянулся, она с другим гуляла. А он всё верил, что сумеет её переманить. Осень минула, зима с вёсною, вот ужо и летичко на дворе, аккурат тогда Зелёны святки шли, и узнал мой братец, что у Марфы сговор состоялся с женихом, сватов тот к ней засылал, ну и, значится, сговорились ихи семьи о свадьбе. Как только Стёпушка про то дело прознал, так словно вовсе разум потерял. «Пойду, – говорит, – Погуляю». Я как сердцем почуяла беду. «Я с тобой» – баю. А он не пускает. Завсегда мы с ним дружные были, а тут оттолкнул он меня так, что я полетела, лёбрами-то об сундук ударилась. Ох, и больно! Зло меня взяло, разобиделась я на йово, в слезах и крикнула: «Да чтоб сгинула твоя Марфа!». А он уже на пороге обернулся, да эдак-то нехорошо на меня глянул и ничего не сказал, только дверью хлопнул, и ушёл. Я об своих словах пожалела ужо, покаялась. В сердцах ить сказала. Думаю, придёт братец, повинюсь пред ним. А йово всё нет и нет. Ужо и стемнело. Я вышла на крылечко, сижу, жду. Молодёжь на гулянку идут мимо нашего двора. Меня кличут с собою. А я им – нет, неколи мне. Луна на небо выкатилась – полна, круглобока. Я всё сижу. Жду. Ужо озябла, с реки тянет стылым. Уже ждать невтерпёж, пойду, думаю, искать йово. Как слышу – собаки забрехали на краю села, после завыли – жутко так, протяжно, ажно мороз по коже. Я к воротам выскочила – поглядеть на дорогу. И вижу – идёт Стёпушка. И так идёт, словно пьяный он. Шатается из стороны в сторону, ноги еле волочит. Испужалася я, к нему навстречу бросилась, за руку схватила, чтобы пособить. А он глаза на меня поднял, а те как у филина – так и сверкнули свечками. Отшатнулась я, страшно мне сделалось, а глаза уж прежние стали. Почудилось, думаю. Отлегло от сердца. Стала я его расспрашивать, что да как, где был, не захворал ли? А он так весело рассмеялся, нехорошо вовсе, только что ведь смурной был, и тут смех невпопад… И говорит: «Ну всё, Варька, теперича Марфа моя!». «Ох ты ж, Господи, – баю, – Нешто всё-таки к цыганам ходил?». «К ним самым. Ох, и мастерица эта бабка иха, как там её?». «Шувани?». «Она, она самая. Ну и чертовка. Всю-то душеньку мою высмотрела насквозь. Я ей про Марфу и сказать не успел, как она уже сама меня спрашивает, хорошо ли я подумал, назад приворота не воротишь, коли она сделает, то уже на веки вечные быть нам вместе. Я ответил, что хорошо, конечно, подумал. Иначе не пришёл бы. Посмотрела она так строго. Мне аж не по себе сделалось». А он