Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

Бабка же Варвара спустя три дня, когда Авдотья с Петром собрались на ярмарку, а Матвей ушёл на подёнщину, с утречка, вослед за ними, засобиралась куда-то. Притащила с печи свои подшитые валенки, стянула с сундука тулуп, который подкладывала себе под голову вместо подушки, повязала шаль, сунула в карман ломоть хлеба, завернув его перед тем в тряпицу. Олюшка, что по избе хлопотала, да зыбку качала, враз это дело приметила.

– Бабушка, да куда же вы собрались? Мороз нынче вон какой крепкий, озябнете гулять-то, – всплеснула она руками.

– Не твоё собачье дело, – огрызнулась старая, прошамкав беззубым ртом, и подбородок её затрясся, – Всё-то лезешь, куды не просят. Эва, вари своё варево и не забывай, в чьём дому живёшь. Хлеб отрабатывать надо. Дармоедов тута нет.

Олюшка, оторопев от грубости, так и застыла, держа в руках ухват с горшком, в котором дымилась горячая похлёбка.

– Чаво рот раззявила? Гляди, кабы сызнова не разлила всё. Криворукая… Да. И вот что, станешь Авдотье болтать, что я куды ходила, я тебе покажу, где раки зимуют.

Бабка Варвара доковыляла бодро до порога, хлопнула дверью и вышла прочь. Олюшка подбежала к окну, глянула на дорогу. Старуха ковыляла довольно скоро вдоль по улице, опираясь на свою сухую, такую же, как она сама, горбатую палку. Пожав плечами, молодая мать воротилась к печи, убрала чугунок в сторону от горячих углей, чтобы томился до приезда родителей и мужа, и села за прялку.

Варвара шагала по селу, стиснув челюсти так, что и без того угловатые её черты лица сделались похожи на конёк избы – остроконечный подбородок выступал вперёд, придавая ему жестокое, злое выражение. Сузив глаза, старуха уверенно шла в направлении леса, через который пролегал санный путь. Вот уже вышла она за село, в чистое поле, искрящееся в этот солнечный зимний день под лучами солнца ослепительно-белой рубахой невесты – чистой, непорочной и светлой. Только на душе бабки Варвары царили отнюдь не светлые чувства. И без того завсегда хмурая, сейчас она казалась истинно ведьмой. Прищуренные глаза смотрели прямо и твёрдо, почти не моргая, редкие слёзы от яркого солнца, стекали по морщинистым щекам, прячась в бороздках на шее. Всё лицо её напоминало печёную репу, которую чересчур долго передержали в печи, и она скукожилась, съёжилась, покрывшись многочисленными морщинами. Отойдя на приличное расстояние, Варвара вдруг резко свернула с накатанной дороги и по одной ей известному маршруту направилась вглубь чащи. Снег, лёгший узкой полосой, здесь образовывал ложбинку, будто нарочно устроенную для того, чтобы случайный путник, вздумавший в эту суровую пору прогуляться по лесу, добрался по сей тропке без сучка и задоринки.

Вскоре бабка Варвара остановилась у трёх сосен, росших обособленно от остальных, и призадумалась. Потыкав в воздух костлявым пальцем, словно высчитывая что-то, она уверенно направилась к одной из трёх хвойных сестёр, вставших в хоровод. Встав у её подножия, старуха, кряхтя, опустилась на колени и принялась разгребать сначала палкой, а затем руками снежную перину, покуда из-под неё не показался чёрный, покрытый даже под толщей снега зеленовато-серым мхом, камень, величиною с лошадиную голову. Тяжело дыша, старуха скинула рукавицы, отёрла рукавом вспотевший лоб, и огладила с любовью неказистый валун, а после вдруг разрыдалась, припав к нему, будто к родному человеку.

– На-кось, вот, пойишь, озяб тут, поди, – произнесла она, вся дрожа, непривычно кротким и жалостливым голосом, коего никто никогда от неё дома не слыхивал. И, вынув из кармана хлебный ломоть, раскрошила его в крошки, осыпав ими круг возле молчаливого камня.

Уже смеркалось, когда суровая лицом бабка Варвара, вошла в село и зашагала к родному дому. Олюшка кинулась было к ней, когда та вошла в избу, хотела помочь стянуть валенки да забрать сушиться промокший тулуп, однако старуха так зыркнула на неё, что та замерла на месте, и, не осмелившись подойти, вернулась назад, к зыбке. Старуха пришла аккурат вовремя. И когда спустя несколько минут у ворот заржала лошадка и послышались голоса хозяев, восседала уже на своём законном месте, зорко охраняя ту часть улицы, что была ей подвластна. Авдотья и Пётр ввалились в избу горячие, нараспашку, дыша паром, хохоча.

– Ровно молодые, – залюбовалась свёкрами Олюшка, прижимая к груди Алёшку, – Румяные да ладные, будто десятка три годков сразу скинули. Красивые! Дай-то Бог и нам с Матвеюшкой моим эдак же прожить в любви да согласии.

Она задумалась – и правда, ни разу не слыхала она, чтобы свёкры её бранились промеж собою али осуждали кого. Всё у них с добром, с участием. Самого пропащего на селе пьяницу пожалеют. И откуда только бабка Варвара такая злая на весь белый свет взялась? Ведь Авдотья её дочь, а рядом с матерью своей и близёхонько не стаивала.

– Ну, что, как вы тут без нас? – пробасил Пётр.

– А мы вам гостинцев накупили-и-и, – закатила радостно глаза к матице Авдотья, – Уж до чего затейны вещицы!

Она поцокала языком и принялась метать из корзины на стол всяческие лакомства.

– Ставь самовар, дочка, чай пить станем! А ты, как маменька, без нас?

– Что с вами, что без вас – кака мне разница, – пробурчала та, но так беззлобно и уныло, что Олюшка, прикусив губу, задумалась. И где только была нынче бабушка? Может в церкву ходила? Спрашивать о том её саму Олюшка не посмела, да та бы и не сказалась. И свёкрам боязно проболтаться. Всё ж таки стояли перед мысленным Олюшкиным взором те жёлтые кошачьи глаза, что маячили ночью у колыбели. А ну как старуха мстить станет за болтливость её?

Тут снова заскрипели в сенцах ступени, вернулся Матвей. Олюшка, забыв про старуху, поспешила навстречу мужу, потянулась на цыпочках, чмокнула в щёку, положила голову на мужнино плечо, тот ласково погладил её по волосам.

– А гляньте-ко, родители, какие мы игрушки привезли Алёшеньке! Вот коник из соломки плетёный, а вот куколка тряпична, а вот колокольчик, эка, как задорно звенит, – Авдотья потрясла колокольчиком и притопнула ножкой.

Пётр залюбовался супругой, всё такой же любимой и юной для него, как и много лет назад, когда сосватал он её себе в жёны, полюбив с первого же взгляда на вечорках.

– Пошто ему те игрушки? И рук-те не… – начала, было, старуха, но внезапно умолкла, сникла, отвернулась и уставилась в тёмное, покрытое морозными узорами, окно.

Напившись чаю, наговорившись всласть, легли спать.

– Наверное и вправду в церкву ходила бабушка, – уже засыпая, думала Олюшка, – Уж больно она нынче смирная сделалась. Только отчего матушке сказываться не позволила?

Мысли путались, текли тягучей патокой в тепле натопленной комнаты. Дрёма накрыла избу, лишь слышно было, как вздыхает кто-то, наверное, домовой, поскрипывают половицы да ходит кто-то лёгонький на чердаке, и колотит в маленькую колотушку, то ли зазывая, то ли наоборот, отпугивая от избы.

Глава 5

Прошла зима стылая, вьюжная. Пришла на землю весна-матушка, с травами густыми, с лугами цветистыми, с ветром вольным. Всё кругом ладно, всё светло – радость хозяевам. Хлебы сеют, огороды обихаживают. Зима-то она едва прошла, а уж мужик сызнова к ней готовится. Незаметно вращается колесо года. Глядишь, и уж опять зима с белыми мухами воротится, надо к морозам готовыми быть – с полными амбарами да закромами встречать. Голод – не тётка. Далёко на пустом животе не уедешь. Второй год пошёл, как Олюшка в новую семью переехала, в мужнин дом. Уж к бабке Варваре и к той попривыкла. Временами даже жалко её становилось. Немощная она уже вовсе, дряхлая, хоть и бегает покуда, ноги носят, а всё ж таки и руки дрожат, и спина сутулится. Олюшка всё подход к ней искала, всё угодить пыталась, но старуха на ласки да слово приветливое не поддавалась.

– И с чего она такая к людям недобрая? – частенько думала Олюшка, когда та отчебучивала