Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

забытые воспоминания из прошлой, такой далёкой, и словно не настоящей жизни. Будто родилась она только вчера, сразу взрослая, а до того дня и не было ничего. Но она чуяла, что это не так. И оттого неприкаянной тоской свила в груди гнездо чёрная кручина. Круглый лаз с неровными краями зиял тусклым светом сквозь свисающие над ним занавеской коренья. Грудь болела – налитая, каменная. На платье просочились мокрые липкие пятна.

– Молоко, – подумалось Олюшке, – Знать, у меня дитё есть малое… Ничего не помню. Ничегошеньки.

Она застонала, сжав голову ладонями, рванулась и, встав на четвереньки, путаясь в подоле, поползла к выходу. Яркий солнечный день ослепил её, выбравшуюся из сумрака логова.

– Проснулась чой ли? – раздался совсем близко знакомый уже квакающий голос.

Олюшка разлепила слезящиеся глаза и разглядела болотиху, приютившую её вчера.

– Проснулась. Спасибо вам за гостеприимство, – поклонилась она, – Вы мне давеча сказывали про Логовиху, может подскажете, как мне до неё добраться?

– На вот, пожуй на дорожку, – болотиха, сидевшая на кочке, протянула Олюшке широкий лист кувшинки, похожий на круглую миску, на котором раскатилась красными бусинами горсть кислой клюквы и белел толстый стебель рогоза.

– Спасибо, – Олюшка приняла из рук хозяйки угощение, впилась зубками в сочный стебель, так, что брызнул сок. Трава была чуть кислой на вкус. Закусила парой ягод. Взбодрилась. Даже повеселела чуток.

– Теперича и в путь можно, – болотиха шумно бултыхнулась в топь, соскользнув с кочки, заменившей ей трон, – Ступай за мной.

– Куда – ступать? Тут же трясина кругом, – растерялась Олюшка.

– А ты по кочкам. Прыгай, да пошустрее. Не боись, не утопнешь. А ежели и упадёшь, дак я тебя мигом за косу вытащу, – добавила она с булькающим смешком.

– А другой дороги до Логовихи нет?

– Нет, – сердито отрезала болотиха, вновь выбираясь на кочку и потрясая животом, – Для меня нет. Или ты думаешь, я по лесным тропкам припущу, пританцовывая?

Олюшка перевела взгляд на брюхо болотной сущи, из-под которого торчал… рыбий хвост и оторопела. Вчера ей показалось, что у болотихи есть ноги, не разобралась в темноте. Но теперь вдруг она припомнила, как та веретеном перекатывалась вокруг неё, опираясь на толстые руки, извиваясь гусеницей, и всё стало ясно.

– Простите, идёмте, конечно, – виновато проговорила она и болотиха, кивнув, медленно поплыла вперёд, разгоняя грудью, как килем, ряску и шустрых жучков, снующих по поверхности трясины, едва касаясь её своими лёгкими лапками. Олюшка, выбирая кочки понадёжнее, попрыгала следом.

***

Авдотья застыла у печи, опершись на ухват. Глаза её в красных прожилках смотрели на горячие угли, пылающие жаром, и слезились. То ли от исходящего тепла, то ли от невыносимого страдания души. Вот уже третья неделя пошла, как пропала Олюшка. Ни слуху, ни духу. Искали её всем селом, лес обошли до куда сдюжили, да только где ж его весь обыщешь – он вон какой, без конца и края стелется, ровно тайга. Где он кончается, Авдотья и сама не ведала. Бывалоча, едешь с Петром на ярмарку, а лес всё тянется и тянется. Сколь годов она прожила в этом краю, а ведь и правда, так и не узнала, где он край-то того бора. С характером был лес. Где светлыми берёзками хороводит и привечает, где густым ельником стоит и недобро глядит, где лещиной да шиповником теснится, а в самой-то чаще и нога человека, небось, не ступала никогда. Авдотья вздохнула, достала ухватом чугунок, испробовала деревянной ложкой похлёбку. Хороша. Надо внучка покормить – растереть в плошке хлебного мякиша с похлёбкой, вот и будет тюря. Молочка согреть. Слава Богу, хоть ест малец, не отказывается, хоть и тоскует по матери шибко. Раньше-то личико его словно подсолнушек всегда светилось, а теперь серое стало, глазки потухли.

– Матушка Богородица, защити младенчика, лишь бы он только не помер, – молилась по ночам она, устремив взгляд в тёмный угол, где стояли образа. Хоть и не видать в темноте ликов, зато они её видят. Авдотья так и чуяла на себе строгие глаза Николая Чудотворца и ласковые мягкие Богородицы, – Простите меня грешную.

Матвей пить стал реже, а всё ж таки немало. Отец с ним уже и беседовал, и в отчаянии даже выпороть грозился, а сын только усмехнулся горько: «Кабы твоя плётка помогла мне, отец, от боли избавиться, сам бы себя к столбу привязал да спину тебе подставил, секи!». Изба, новая, отстроенная, смолянистая, стояла одинокая на отшибе, крайней в улице, глядела неприкаянно пустыми окнами, тосковала по хозяевам, которым так и не суждено было зажечь домашний очаг, наполнив её теплом и светом. Куда уж теперича Матвею уходить? Как он один справится с Алёшкой? Неужто с концом сгинула Олюшка? Хоть бы узнать, что с ней приключилось, а то и… Авдотья потёрла воспалённые веки – знать бы наверняка, что нет её в живых, оно может и легче было бы, погоревать да принять своё горе, чем вот эдак, в неизвестности маяться. Авдотья, тайком от Петра, сбегала уже и до местной ведуньи, Агриппины, та свечи жгла, воск на воду лила, зерно сыпала, золу по ветру веяла, после, нахмурившись, сказала:

– Не пойму ничего. И среди живых её не вижу. Но и с мёртвыми её нет. Будто непрогляд кто поставил.

– Да кто бы ей его поставил? – Авдотья заглядывала в лицо ведунье с надеждой.

– А мне почём знать. Но не вижу я её. Ни там, ни там нет. Словно душу из неё вынули.

Так ничего и не добившись от Агриппины, воротилась Авдотья домой.

Пётр держался молодцом, хороший он муж её, сильный духом. Никому свою тревогу не покажет, знает, что за ним жена, надо её беречь, она ведь женщина, слабая, хрупкая, кому ж её пожалеть, как не ему, супругу. Для того Господь и поставил мужа во главу над женой. Не потому, чтобы тот деспотом лютовал да гонял благоверную, а чтобы был опорой, защитой и нерушимой стеной. День деньской пропадал Пётр на работе. А вечерами, несмотря на усталость, старался Авдотье пособить с хозяйством и внуком. Бабка Варвара будто ещё злее сделалась. На правнука волком глядела, так, что Авдотья его и оставить боялась в избе наедине с нею, так и носила с собой, куда ни пойдёт. Посадит в большую корзину, застеленную мягкой ветошкой, да и носит своё сокровище. А тут ещё соседки-кумушки вопросами сыплют, где да где у вас сноха, свои думки перетирают – и без того тошно, они ещё масла в огонь подливают. Авдотья их сплетни старалась не слушать. Бог с имя, бабий язык он без костей, а у иных ещё и с разумом не в ладу, так вовсе мелет, что ни попадя. Ну их. Она точно знала, верила – не могла Олюшка подлость сделать, сына убогого бросить да мужа любимого оставить. Не такова она. Сватья каждый день наведывалась, помогала с Алёшкой. Да только ведь у неё своё хозяйство, не набегаешься. Пробовали два денька там, два здесь дитё держать, да только хуже вышло. Алёшка в чужой избе плакал, боялся чего-то. И Авдотья сказала: «Неча мальца таскать. Сама как-нибудь управлюсь. И без того едва есть начал. Кабы вовсе не затосковал.»

А Алёшка тем временем пошёл… Ну как пошёл – покатился. Раз Авдотья опару ставила, руки в муке, мысли вразброс, как всегда об Олюшке думки перебирала, а Алёшка в подушках сидел поодаль. Тут вдруг чует она – об ногу её трётся кто-то, она ещё на кошку подумала, руки тестом заняты, и глядеть не стала, только буркнула: «Брысь, окаянная, не до тебя», да ногой вот эдак толкнула легонько, тут стукнулось что-то о половицы, брякнулось да как заревёт. Ахнула Авдотья, глядь под стол – а там Алёшка лежит навзничь.

– Да миленький ты мой, – всплеснула она руками, – Да как же ты тут оказался?! Дитятко ты моё родное!

Опустившись на колени, Авдотья подхватила внука на руки, отнесла в подушки, усадила, сама с ним говорит ласково, тот и заулыбался, слёзки бежать перестали. А Авдотье любопытно, как же это он под столом