Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Как – в печь? – опешила Олюшка.

– Как-как, забирайся в устье, не боись, печь у меня большая, да и ты стройная, не застрянешь, – она усмехнулась краешком рта.

Олюшка недоверчиво покосилась на хозяйку – шутит та что ли? Но та уже вновь сделалась серьёзной и стояла в ожидании.

– Ну что же ты, давай. Или боишься?

– Не боюсь, – Олюшка подошла к печи и глянула в её тёмное нутро, где уже давно погасли угли, и оно казалось бездонным провалом, вздохнув, задрала подол, чтобы тот не путался и полезла вперёд. То, что происходило после, она не могла объяснить себе никакими знаемыми ею словами. После того, как они обе оказались в тесном пространстве, где царила кромешная тьма, и было тяжело дышать, где пахло золой и горелым деревом, а ещё душистым хлебом, где со всех сторон давили округлые своды, случилось невероятное – пространство вдруг расширилось и Олюшка поняла, что может свободно раскинуть руки в стороны, и испугалась этого.

– Эге-гей, Хозяюшко! – послышался где-то совсем рядом, в темноте, голос Логовихи, – Пособи-ка нам, друг любезный! Надобно нам разузнать, кто девицу сию невзлюбил, кто на неё зло наводил, кто в лес к душегубцу привёл, кто ворожил да порчу насылал али свести со свету желал. А уж я опосля отблагодарю тебя, ты моё слово знаешь. Крепко оно. Снеси нас к сестрицам моим.

Зашумело наверху, в печной трубе, завыло, кто-то скользнул внутрь, обвился вокруг Олюшки, принюхался, как собака, зашептал, забормотал глухо, будто пересчитывая что-то, после хлопнул звонко в ладоши и тут же вихрь поднялся, такой силы, что всё кругом заглушил, только слышала Олюшка, как хохочет Логовиха, уносимая тем вихрем в трубу. И не успела она опомниться, как и её саму тем ветром подхватило и со страшной силой вынесло вон. Мелькнули мимо макушки елей да рожок месяца, и вот уже закружились вокруг них яркие звёзды, такие близкие, что чудилось – протяни руку и схватишь любую за мерцающий хвост. Сколько они с Логовихой так летели, Олюшка и не знала, но вот ветер стал утихать и опустил их на бережок у какого-то озера. Берега его, все осиянные лунным светом, серебрились и сверкали. Олюшка даже залюбовалась красою ночи. Жильё человеческое далёко отсюда, ни огней, ни голосов, ни скотина не замычит, не заблеет, лишь шорохи камыша кругом да вскрики ночных птиц в чаще. Но едва она так подумала, как послышалось откуда-то справа стройное пение, да такое жалостливое, несчастное, что аж слёзы на глаза навернулись. Логовиха же закивала кому-то, помахала своей белой ручкой. Смотрит Олюшка, а там, на бережку, девицы сидят, тоненькие все, как веточки, длинноволосые, а сами-то словно из тумана сотканы, прозрачные насквозь. Лунный свет сквозь них так и светит. Сидят и венки плетут из одолень-травы.

– Кто это? – спросила она шёпотом Логовиху.

– Сестрицы мои, русалки. К ним нам и надобно. Есть у них зеркало особое, которое всё показывает. У него-то мы и разведаем про тебя.

Девицы, заслышав Логовиху, всполошились, бросили своё занятие, и, радостно защебетав, бросились ей навстречу. Окружив Олюшку и Логовиху, они закружились хороводом, но ни одна складочка на их рубахах при этом не шелохнулась. Подивилась снова Олюшка, а самой боязно. Впервые она русалок увидала. А ну как Логовиха её нарочно привела – сестрицам на потеху. Уведут они её на дно озера и станет она такой же, как и они – будет в лунные ночи песни петь печальные да тосковать по живому теплу. Хотя чего уж там… она и сейчас уже недалёко от них ушла. Души-то нет у неё.

– Что, сестрицы мои, а как поживаете?

– Да потихоньку, сестрица, что-то ты про нас позабыла вовсе, – укоризненно заговорили девицы.

– Не позабыла, дел много, одно да другое, неколи было и заглянуть к вам, зато сегодня, вот, – Логовиха подтолкнула вперёд себя свою спутницу, – Поглядите, кто у меня тут.

Русалки с любопытством принялись рассматривать Олюшку, точно диковинную зверушку.

– А кто же это?

– А вот это мы сейчас с вами и узнаем, за тем и пожаловали. Доставайте-ка своё зеркало вещее.

– Это мы мигом, – девицы рассмеялись и наперегонки кинулись к озёрной глади.

Без единого всплеска, не подняв брызг и не наделав шума, вбежали они в воду и скрылись.

– Ну и диво, – снова подумала Олюшка.

Ноги её озябли на холодной, покрытой росою, траве, и она переминалась с ноги на ногу, ожидая возвращения речных дев. Те не заставили себя долго ждать, почти тут же воротились, весело щебеча, и волоча за собою большое тёмное зеркало в овальной раме. Оно было по всей видимости очень старое, ибо вся поверхность его покрылась паутиной трещин.

– Худо это, в разбитое стекло глядеться, – подумалось Олюшке, да не её слово тут было главным, потому она смолчала, ожидая, что же будет. Русалки поставили зеркало на бережку и Логовиха, довольно улыбнувшись, шагнула к нему и потянула за собою Олюшку. Поставив её вплотную к мутному стеклу, так, что оно почти касалось её тела, Логовиха заговорила низким шёпотом:

– Гладь зеркальная расступись, дело правое покажись, правду-истину расскажи, всё, что было нам доложи…

Пошла по зеркалу рябь, будто по воде, когда в неё камушек бросишь, а после стихла. Русалки замерли, даже щебетать перестали. Логовиха напряжённо молчала, стоя прямо за спиной Олюшки. И вдруг раздался оглушительный треск…

Глава 14

Завизжали русалки, кинулись врассыпную, отшатнулась Олюшка от пустой рамы, ахнула, одна лишь Логовиха осталась стоять, как стояла и только лишь ясный её белый лоб прорезала глубокая морщина. Нахмурившись, глядела она на разлетевшиеся во все стороны осколки, блестевшие под лунным светом, как многочисленные звёзды.

– Зеркало разбилось, зеркало разбилось, не к добру-у-у, – шелестели русалки, боязливо вздрагивая, и жались друг к дружке.

– Зеркало разбилось, – эхом повторила за ними Логовиха и покачала головой.

– Нешто теперь и не узнаем мы ничего? – губы Олюшки дрогнули и она прикрыла лицо руками.

– Может и узнаете, а может и нет, это уж как попросите, – раздался сбоку хрипловатый мужской голос.

– Колдун, колдун пожаловал, – то ли зашелестел камыш, то ли русалки, что выглядывали из его зарослей.

Логовиха резко обернулась, сжала скулы, напряглась, вытянувшись в струну.

– Ты? Что тебе нужно? Для чего ты меня караулишь? – процедила она сквозь зубы.

– Сдалась ты мне, – усмехнулся бородатый, похожий на огромного горбатого медведя, мужик, одетый во всё тёмное, в длинной накидке на плечах, и шагнул из-под тени деревьев на берег, – Так, мимо шёл, да ненароком услыхал, как эти сороки трещат.

Он кивнул в сторону мавок, не сводя взгляда с Логовихи. Олюшка, затаив дыхание, глядела на него, понимая, кто перед ней, и ей было страшно. Не за себя, за Логовиху, как бы не причинил ей вреда этот незваный на их вечере гость. Но та, казалось, больше была разгневана, нежели испугана или растеряна.

– Вот и шёл бы дальше своей дорогой, кто тебя сюда звал? Начто зеркало русалочье разбил?

– Да разве ж это я? Само, небось, треснуло, лет-то ему, чай, уже немало, – хитро прищурился тот.

– Не юли, Злыдарь, насквозь я тебя вижу, твоих рук дело. Пошто спортил зеркало? – грубо оборвала его речь Логовиха.

Хищным, жадным огнём блеснули глаза колдуна.

– Ох, и горяча ты, мать, за то и люблю.

– Что ты знаешь о любви, Злыдарь? Ты одни только пакости творишь.

– Немилостива ты ко мне, Логовиха. А ведь я к тебе со всем сердцем. Сколь лет уже хожу, а ты всё нос воротишь, – он приблизился к ведунье почти вплотную. Повёл носом, словно нюх заменял ему прикосновение и удовлетворённо выдохнул, – Снадобье летучее принимала?

– Не твоего ума дело! Ступай прочь.

– Эва как. А я пособить хотел. Ведь вы про девку эту хотите разузнать, чьего рода-племени она, не так ли?

– А ты будто знаешь? –