Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

мне тот самый, ненаглядный, единственный. Уж и сватов заслал и на свадебку на Покрова родители наши условились. Да только братец Варварин, Степан, на меня позарился, проходу не давал. Он вовсе и не плохой парень-то был, сказать. Да только не мил мне. А как узнал, что я скоро женихова невеста буду, так и сдурел разом. Словно бес в него вселился. А может так оно и было. Сделал он дело чёрное, приворот навёл на меня. Это ужо опосля смерти я узнала, тут ить всё открывается… Да что говорить, я и сама не без греха была, дитё под сердцем уже носила, до свадьбы. Думали мы с женихом моим родителям покуда о том не сказывать, оставалось всего ничего до осени. А тут Степан… Всё во мне помутилось, ничего не понимала – вроде не люблю его, а ноги сами к нему идут, в мыслях он один, так и вижу себя в его жарких объятиях, поцелуями обласканной. Срам-то какой. Ить тяжёлая сама. В дурмане я оказалась. И решила от дитятки свово избавиться, чтобы к Степану идти невестой. Пошла я к знахарке, да та меня метлой погнала, узнав с чем пожаловала. Ну я и сделала так, как от баб слыхивала однажды, нарвала в логу травы изгоняющей, запарила целую крынку, да вечером и выпила. А ночью началось… Умерла я по грехам своим, вместе с дитём, кровью изошла. Поделом мне. А только всё одно – из-за него, из-за Степана всё приключилось. Кабы не он, не морок им напущенный, жить бы мне женою за мужем, детушек нянчить, а не мавкою по лесам качаться на ветвях да хороводы под луною водить. А ведь у нас у каждой тут своя история.

Марфа обвела рукою своих подружек, те закивали, понурив головы.

– Только с годами память уходит, забывается всё человеческое. И остаётся лишь пустота вот тут.

Она приложила худое тонкое запястье к груди, вздохнула.

– Сыночек-то мой тоже теперь со мною вместе тут скитается. Игошкой стал. Хотя я и имечко ему дала. Да только всё одно – со мною вместе он проклят. И нет, видать, нам спасения.

Она замолчала.

– А ты, стало быть, жена Варвариного внука. Знаю я его, хороший парень.

– Знаешь?! – Олюшка встрепенулась, – Откуда же?

– Да как же. На русальной-то неделе все мы можем к родному дому возвращаться, особые это дни, приходим мы к родимому порогу, ждём, таимся, вспомнят ли нас родные, помянут ли, оставят ли нам кутью да свечу зажгут на окне… Только вот у меня-то родных вовсе не осталось и помянуть меня некому. А всё ж таки прихожу и я в село. Знаю, знаю я чья ты, девка, будешь.

– И имя моё знаешь?

– Знаю, – Марфа покосилась на колдуна.

– Коли назовёшь, всё спортишь, век ей тогда тут вековать, – покачал тот головой.

Марфа задумалась, и вдруг радостно вскинула головку:

– А муж-то твой, Матвей, тебя ласточкой звал. Помнишь? Ну же, вспоминай. Ленту он тебе голубенькую подарил, когда ты сыночка родила, да бусы стеклянные. Он тебя очень любил. И сейчас любит. Только оклеветали тебя перед ним. Ввели в напраслину. Плохо ему без тебя, тоскует он шибко.

Олюшка задумалась. Что-то смутное всколыхнулось в памяти. Туманные далёкие образы закружились в голове, обрывки фраз, склонившаяся над колыбелью тень, свет лучины, ласковые глаза мужа, смех свекрови, летящий по избе колокольчиком, светлые вихры младенца, и вдруг – тёмное, с крючковатым носом лицо, и полный ненависти взгляд. Бабка Варвара! Это она!

– Вспомнила!

– Что? Имечко своё? – всполошилась Логовиха.

– Нет… Старуху. Злую. Тёмную. Она меня не любила. И сыночка моего тоже. И говорила ещё всегда так ехидно… Да как же это? Как же она говорила? Сейчас-сейчас. Припомню…

Все замерли, боясь спугнуть. А Олюшка металась взглядом по посеребрённым луною кустам ракит, по глади озера, по прозрачным силуэтам русалочьих сорочек, по хмурому лицу Злыдаря, который так и не уходил.

– Вспомнила! Вспомнила, как она приговаривала: «Родила Оленька ребёнка, ни рук, ни ног, одна головёнка»! Меня Олюшкой звать, Ольгой!

Защебетали радостно мавки, воззрились на Логовиху, та улыбалась. Злыдарь кивнул:

– Считай, что половину дела сделала. Теперь память к тебе вернётся. Всё вспомнишь.

– Я домой хочу, хоть одним глазком бы взглянуть на то, как там без меня сыночек мой да муж родимый.

– У тебя платок есть, – пожал плечами Злыдарь, – Он тебя выведет. Только не можешь ты там остаться, и близкие твои тебя не увидят, покуда душа твоя к тебе не вернулась.

– А мне бы хоть так пока, – Олюшка рванулась к Логовихе, – Можно?

– Тебе решать. Я тебе не указ.

– Тогда я пойду?

– Ступай.

– Я вернусь, обязательно вернусь. У меня ведь ещё дело есть. Болотиха меня просила кое о чём.

– Всё после. Ступай пока. Погляди на родимый дом, а где моя изба, знаешь. Да тебе и не нужно идти. Ты глаза прикрой, и представь, и мигом там окажешься. Не забывай, что ты пока на межмирье. Не дух, но и не человек. Пользуйся покуда, – она усмехнулась, покосилась на Злыдаря, тот, перехватив её взгляд, кивнул одобрительно.

Олюшка прижала платок к груди, зажмурилась и вдруг стала таять-таять дымкой, и исчезла, как утренний туман над озером. Уже занималась на востоке алая полоска зари.

– И нам пора, – зашелестели мавки.

– Ступайте, сестрицы, – попрощалась Логовиха, – Спасибо за всё. Уж простите, что так с зеркалом вашим вышло.

Она бросила на Злыдаря гневный взор. Тот отвернулся, словно не понимая о чём речь, и принялся с интересом рассматривать филина, усевшегося поодаль на старой ветле. Мавки друг за дружкой поспешили стройным хороводом к воде и растворились в ней побледневшими утренними звёздами.

– Ну что, Логовиха, проводить тебя до твоей избы? – Злыдарь тут же потерял интерес к ночной птице и обратился к ведунье.

– Чай сама помню дорогу, – отрезала та.

Тот вздохнул.

– Всё-то гонишь ты меня, а ведь я всем сердцем к тебе.

– Нешто есть оно у тебя, сердце-то?

– А как же… Такое же, как и у тебя.

– Ты говори, да не заговаривайся. Я никому зла не творила.

– А это как поглядеть, – неожиданно усмехнулся тот.

– Как это?

– А вот так. Взять хошь того мужика, который об эту весну на болоте заплутал.

– Тот, что в рубахе шиворот-навыворот был? С кудлатой бородой?

– Он самый.

– Ну?

– Баранки гну, – парировал Злыдарь, – Ты думаешь, я зря его на эти топи завёл? Нет, матушка. Этот душегуб двоих людей сгубил, и всё ему с рук сошло. Ушёл он от суда человеческого. Да я-то душонку его гнилую сразу увидел, едва он в чащу зашёл, чтобы свой мешок с награбленным у людей добром, припрятать. А ты что?

Он скорчил умильную рожу, и писклявым голоском запел:

– Ах, мил человек, да как же ты тут оказался? Ну да ничего, я тебя выведу на Русь-матушку! И ведь вывела! И что?

– Что? – вся пунцовая от стыда, не знала, куда себя деть ведунья.

– Что-что? Он после того ещё пуще раззадорился, да ещё троих на дороге лесной убил. И ещё сколько положит. То-то же. Вот оно и добро твоё.

Логовиха молчала. Неужели не так она умна, как ей казалось, коли не смогла разглядеть чёрную сущность разбойника? А ведь она думала, что человека спасла тогда. А выходит, что из-за неё столько невинных душ погибло и ещё не конец этому.

– А это как же ты объяснишь? – она выставила вперёд свою медвежью лапу, как в защиту.

– Вспылил. Прости. Виноват, – он развёл руки, – Каюсь. Довела ты меня тогда.

Наступило неловкое молчание.

– Но я могу всё назад вернуть! – спохватился он.

– Как можешь?! Дак что же ты молчал? А ну, вертай коли мою ногу назад!

– А пойдёшь за меня?

– Нет!

– Ну и ходи, коли так. Тебе идёт, между прочим. Выглядишь устрашающе.

Логовиха сжала кулачки, топнула, плюнула, и, резко развернувшись, зашагала в чащу. Злыдарь, усмехнувшись, последовал за ней, соблюдая дистанцию.

– А я всё ж таки провожу. Мало ли кто в эту