Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

Глава 16

Уже пропели утренние петухи, когда Олюшка оказалась у крыльца родного дома. Она встала у завалинки, вся дрожа, как осиновый лист, сердце колотилось о рёбра колотушкой, билось колоколом в ушах, и ноги почти не держали её, когда припала она к окну и заглянула внутрь, прикрывшись ладошками от первых лучей утренней зари. Солнце поднималось уже над избами, освещая красным светом макушки тополей и коньки крыш. Из печных труб поднимался завитками прозрачный дымок. Олюшка окинула взглядом комнату, ничего почти не видя от волнения… Стол, лавки, полки с посудой, тканые половички на полу. Большая печь. У печи женщина в платке, подвязанном сорокой, хлопотала с чугунками. Олюшка смотрела на её черты, на движения её рук, на то, как охлопывает она белые от муки ладони о свой передник, и память возвращалась к ней. Стукнула дверь и на крыльцо вышел пожилой мужчина, достал кисет и, скрутив самокрутку, задымил. Олюшка смотрела на него во все глаза, а он не видел её, лишь скользнул взглядом, словно по пустому месту. Снова открылась дверь и на пороге показался второй мужчина, моложе годами, но пряди волос на его висках серебрились ранней сединой, а на переносице пролегла глубокая морщина. Олюшка вздрогнула, словно стрела пронзила её грудь – она узнала, узнала его. Это был её муж, Матвей.

– Матвей! – закричала она криком, – Матвеюшка!

Он встрепенулся. Окинул взглядом двор. Сбежал со ступеней, кинулся к воротам мимо неё.

– Ты куда, сынок? – отец в недоумении замер, не донеся до рта папироску.

– Ты слышал, тятя? Будто Олюшка сейчас меня окликнула.

– Да Господь с тобой. Нет тут никого.

Матвей бросился за ворота, выбежал на улицу, Олюшка побежала за ним, схватила его за руку, но тот даже не обернулся.

– Я точно тебе говорю, Олюшкин голос был, она меня по имени позвала!

Матвей заметался по улице, ища ту, кого уже не чаял когда-либо увидеть, но улица была пустынна.

– Сынок, сам видишь, нет тут никого, приблазнилось тебе, – отец подошёл к сыну, положил ему на плечо ладонь, – Пойдём в дом. Мать поесть собрала. Поедим да на работу пойдём, пора уже.

– Матвей, миленький мой, нешто ты меня не видишь? Вот же она я, жена твоя, Олюшка, ласточка твоя. Ненаглядный мой, – Олюшка рыдала, заламывая руки и колотя кулачками по спине мужа, но тот не замечал её прикосновений.

– Оля! Олюшка! – закричал он, что есть духу.

В соседних дворах забрехали псы. Приоткрылись занавески в окнах.

– Да Бог с тобою, сынок, что ж это деется такое с тобой? Идём в избу, – Пётр уже настойчиво ухватил сына за рукав и потянул за собой, – Соседи вон уже глядят. Ишшо, чего доброго, слухи пойдут, что ты допился. Все знают, что ты в последнее время вином баловался. Позору не оберёшься. Идём, идём…

Нехотя Матвей повиновался и пошёл за отцом. Олюшка проскользнула следом за ними до того, как захлопнулась дверь. Теплом домашнего очага и запахом хлеба обдало её. Голова закружилась, и она ухватилась за печь, чтобы не упасть. Тем временем мужчины сели за стол, Пётр что-то тихо зашептал супруге на ушко, пока Матвей отрешённо хлебал из плошки. Та округлила глаза, охнула, прикрыла рот, покосилась на иконы, перекрестилась боязливо. Олюшка же, собравшись с духом, шагнула к зыбке. Нечаянно она задела кочергу, и та с грохотом полетела на половицы. Авдотья взвизгнула, прижалась в страхе к мужу.

– Что ж творится-то, Петруша? Нешто душа Олюшкина в дом вернулась?

– Эх, кабы была она у меня, – прошептала та, – Не маялась бы я сейчас невидимкой рядом с вами, неслышимая и незримая.

Она остановилась у колыбели, в которой сладко спал светловолосый пухлощёкий мальчик. Одеяльце, которым он был укрыт, провисало там, где должны были быть ножки ребёнка, словно тело обрубили пополам. «Убогим он родился, дабы не смог повторить греха своего прадеда» – застучали в висках слова Злыдаря.

– Сыночек, родненький мой, Алёшенька, – Олюшка мягко коснулась головки малыша, провела по вихрам, погладила по щеке.

Мальчик открыл глазки, захлопал сонно ресничками.

– Мама! – вдруг произнёс он, улыбнувшись широкой улыбкой.

– Это чего же он бает? – в ужасе спросила Авдотья.

– Никак «мама» сказал, – эхом отозвался Пётр.

– А я говорил, говорил, что Олюшка тут! – Матвей вскочил с лавки, подскочил к зыбке, шаря по воздуху, – Где ты, где, Олюшка?!

Заголосила Авдотья, заревел Алёшка.

– Так, а ну хватит дурить! – стукнул кулаком по столу Пётр, – Вы чего тут все, вовсе угорели что ли? Мальчонку вон перепугали. А ну тихо!

Он взял на руки внука, принялся его баюкать. Из угла послышался хриплый смешок. Олюшка и забыла про старуху, которая всё это время наблюдала со своего сундука за происходящим.

– Не вернётся ваша Олюшка, сбежала она с хахалем своим, сколь раз уж я вам баила.

– Врёшь, врёшь, ведьма проклятая! Это ты меня со свету сжила! Никогда я мужу не изменяла!

Но никто не слышал её голоса, кроме Алёшки, который глядел на неё во все глазки и всё повторял: «Мама, мама!». Не помня себя, Олюшка бросилась к двери, распахнула её и выбежала вон, ничего не видя от слёз. А вслед ей всё летел звонкий голосок её сына: «Мама!»

Изба Логовихи встретила Олюшку полумраком, в мгновение ока перенеслась она сюда, стоило ей только подумать о лесной ведунье. Она и сама не поняла, как тут оказалась, будто дунул ветер и вот она уже здесь.

– Ну что, побывала у своих? – Логовиха словно поджидала уже её, на столе накрыты были два прибора.

– Побывала, только не видит меня никто.

– А я тебе говорила, – Логовиха отсыпала в плошку рассыпчатой каши, налила в чашку молока, – Садись к столу.

Олюшка села, не чуя ног, ей было так плохо и больно, что она только лишь слабо всхлипывала, не в силах говорить.

– Поедим и ложись, поспи. Ночка у тебя нынче тяжёлая выдалась, да и утречко не лучше. Мне-то не привыкать ночами не спать, а тебе отдохнуть следует. А я пока кой-куда наведаюсь.

Уже засыпая на высокой пышной хозяйской перине, Олюшка пробормотала, вспомнив что-то забытое:

– Болотиха просила меня слёзно спросить тебя о её сыне, не ведаешь ли ты, куда он сгинул. Ищет она его и найти не может.

– Спи, опосля побаем, – кивнула Логовиха и, вынув из кармана передника платок, взмахнула им перед Олюшкиным лицом, тут же повеяло на неё дрёмой, и она провалилась в сон.

Логовиха и Злыдарь сидели на поваленной грозой сосне, пахнущей смолой и гарью, и тихо беседовали. Логовиха задумчиво качала медвежьей лапой и грызла соломинку. Злыдарь крутил в пальцах амулет в виде выточенной из камня волчьей головы на тесьме.

– И как же по твоему её сын упырину победит? Ведь он мал ещё совсем, – спросила после долгого молчания Логовиха.

– Пока не знаю. Но, поверь мне, этот час придёт. Когда – не ведаю того.

– Жалко её. Несчастная она. И без того горюшка хлебнула, ещё и память теперь воротилась к ней, как знать – оно, поди, и лучше, если бы не вспомнила о прошлой жизни. Бродила бы тенью по лесу, как все остальные мытари. А теперь страдает вот. И как ей помочь – ума не приложу.

– Всё решится. Не переживай о том. Мы своё дело сделали. Дальше не наша воля.

Логовиха вздохнула и, подперев кулачком щёку, устремила взгляд вдаль. Злыдарь осторожно положил свою ладонь на её запястье, накрыв своей рукой её ручку. Та не оттолкнула его.

Глава 17

Тягостно и сумрачно пролетела осень. Несколько раз Олюшка порывалась в село, к родному дому. Пару раз заглядывала к родителям. Там всё было, как прежде, когда она ещё находилась с ними рядом, в человеческом мире, а не в мире духов. Точнее на межмирье. И одни её не принимали, и к другим она уже не принадлежала. Чудовищное время… Логовиха пряла вечерами кудель при свете лучины. Напевала песни про тёмные