Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

женщина в красной юбке, льняной блузе, в головном платке, подвязанном сорокой на макушке. Чёрные, как смоль, пряди волос выбились на шею, брови изогнулись тетивой над пронзительно-голубыми глазами, в плотно сжатых губах попыхивала трубочка. Уперев одну руку вбок и облокотившись на косяк, женщина с любопытством взглянула на гостью. Олюшка обомлела. Женщин с трубкой она никогда доселе не видывала. У них в селе курили исключительно мужики. Слыхала она про цыганок, что стояли у них однажды табором за селом, что дескать их бабы курят трубку не хуже мужиков, да только может то были только сплетни, ведь своими-то глазами она не видала. Тем временем красавица перекинула трубочку из одного уголка рта в другой, обдав Олюшку облаком ароматного дыма, и спросила:

– Ты кто будешь, девица?

Под ногами появился кот, лохматый и одноглазый, он выглянул из-за юбки красавицы и воззрился на гостью.

– А тебе мало, что я из-за тебя чуть было хребет только что не сломала, да чугунок опрокинула? Пошёл прочь, сволочь кудлатая! – воскликнула та и отодвинула кота ногой назад, в темноту избы.

– Я, – Олюшка оробела окончательно, – Я к Логовихе пришла. Да её, видать, дома нет покуда. Я тут обожду, коли, если позволите.

Она махнула рукой в неопределённом направлении и принялась задом пятиться с крыльца.

– Стой! – красавица подняла руку, вынула трубку изо рта, – Дома она. Чего хотела-то?

– Как сказать…

Олюшка переминалась с ноги на ногу, но, собравшись с духом, наконец выпалила:

– У меня своё личное. Я только ей расскажу!

И добавила:

– Простите.

Красавица усмехнулась, оглядев Олюшку сверху вниз, и та только сейчас поняла, в каком она виде – вся мокрая, пропахшая болотом, всклокоченная, с тиной в волосах, с репьями на подоле, страшная, как чёрт.

– Да чего там. Я не обидчивая. Проходи что ли. Я Логовиха.

– Вы?! – изумлённо замерла с открытым ртом Олюшка, – Но как же…

Она вспомнила слова болотихи о том, что Логовиха древняя старуха и с сомнением поглядела на красавицу.

– Между прочим я со своей бедой пришла, а вы шутковать надо мной изволите, – с обидой шмыгнув носом, чуть не плача, проговорила она.

– И не думала, – красавица перестала улыбаться и потянула Олюшку за рукав внутрь избы, – Идём уж. Вижу я тебя. Порожняя ты. Знаю твою беду. А я Логовиха и есть, не сомневайся.

Дверь за спиной Олюшки захлопнулась сама по себе и на неё пахнуло теплом очага. Она сделала шаг и тут же споткнулась обо что-то мягкое и полетела навзничь, больно ударившись коленом.

– Да чтоб тебя укрут уволок в чащу! – закричала Логовиха и, схватив кота за шкирку, распахнула дверь и выставила того на крыльцо, – Погуляй пока я успокоюсь, иначе шкуру сдеру с тебя.

– Сильно ушиблась? – участливо спросила она Олюшку.

Та покачала отрицательно головой и внезапно разрыдалась в голос. Не от боли, а оттого, что это падение оказалось последней каплей её сил. Да и не поклонилась она Логовихе, как велела то болотиха. Всё испортила, видать, вконец. Чего уж теперь…

– Поплачь, поплачь, слёзы они лечат, – Логовиха заботливо усадила Олюшку к печи, накинула на её плечи шаль и сунула в руки чашку с питьём, – Поплачь, а опосля и расскажешь всё.

Глава 13

До беседы дело у Олюшки с Логовихой дошло не скоро, ибо та, едва Олюшка совладала с собою и перестала всхлипывать, отправила её поначалу в баню, а после усадила за стол – вечерять.

– У вас и банька есть? – с удивлением воззрилась Олюшка на хозяйку.

– А то как же? Нешто я немытая должна ходить?

– Да нет, что вы… У вас так уютно и чисто. И сам вы очень красивая… Это я так, дивлюсь, как же вы одна и такую избу сладили, да ещё и баньку, – поспешила оправдать неловкий момент Олюшка.

– А с чего ты взяла, милая, что я одна?

– Ой, так у вас хозяин есть? Простите, я думала, вы… не замужем.

– А я и не замужем, – парировала Логовиха, – Мне муж и не к чему. У меня помощников хватает. Вон, хошь бы Игнатка.

– Игнатка? – Олюшка проследила взглядом за рукой Логовихи и тут же увидела, что из подпечека торчит острый нос, навроде лисьего, покрытый серой шёрсткой. Нос поводил по воздуху, фыркнул, чихнул и снова скрылся, – А это кто же?

– Коловёртыш мой. Познакомишься ещё с ним попозжа. Он долго сидеть под печью не может, дюже любопытный. Идём, провожу тебя в баньку…

Когда Олюшка, разомлевшая после пылу и жару, сидела за столом в чистой одёже, выданной хозяйкой, и уплетала за обе щёки румяную поджаристую картошечку со сковороды, щедро сдобренную маслом и золотистым лучком, запивая топлёным молоком и прикусывая свежий ломоть от каравая, Логовиха, подперев рукой щёку, сидела напротив и внимательно за ней наблюдала.

– Что, девка, как зовут-то тебя помнишь?

– Нет, – с тоской выдохнула Олюшка, – Ничего не помню. Только вот имя на языке вертится одно – Алёша. А кто это, не знаю.

Она поникла.

– Ну чего, чего загрустила? Коль уж ты ко мне пришла, значит, всё будет хорошо. Придумаем что-нибудь.

– Молоко у меня… Грудь болит, мочи нет. И имя это ещё. Чует моё сердце, что Алёшенька – это сыночек мой.

Логовиха молчала, думала.

– А как в лесу оказалась, помнишь?

– Ничего не помню, – покачала головою Олюшка.

– Ладно, не печалься. Ночь придёт, ворожить станем.

Темнота за окнами опустилась так резко, без привычных синих сумерек, что казалось, будто кто-то большой, там, на небе, дунул и в одно мгновение затушил лампаду солнца. Только что был день и вот уже избушку накрыла непроглядная тьма. Олюшка вовсе затосковала. С наступлением тьмы на сердце стало так тошно, что хоть волком вой. Может быть и съел неведомый упырь её душу, выпил до дна, да только что же тогда так сильно болит сейчас в груди?

Логовиха ушла в маленькую комнатку за печью, вернулась в одной белой сорочке, простоволосой, расхристанной – чёрные кудри рассыпались до самого пола, покрывая плечи и спину, лицо, освещённое свечой, которую она держала в руках, казалось неземным, призрачным, жутковатым и в то же время таким прекрасным, что Олюшка залюбовалась его красотой.

– Ведьма, не иначе, – подумалось ей.

И вдруг ледяной волной окатило её с головы до пят, по спине прополз липкий страх. Из-под белоснежной чистой ведьминой рубахи выглядывали ноги – одна человеческая, босая ступня, а вторая… медвежья. Как есть медвежья, бурой густой шерстью поросла и вместо ногтей когти острые торчат, по полу стучат при каждом шаге. Логовиха перехватила взгляд гостьи, улыбнулась.

– Что, испужалась? Не бойся меня. Я тебя не обижу. А лапа медвежья – это «подарочек» от колдуна одного. Мы с ним давно враждуем. Однажды выследил он меня в тот миг, когда я уязвима была. Оборотилась я в лунную ночь медведицей, перекинувшись через гнилой пень, в который воткнула острый нож, да ушла в глухую чащу. А когда назад воротилась, поджидал меня у пня колдун. Улыбался. Он меня давно замуж за себя сватает, да не ровня он мне. Мы хоть и одним делом связаны, да только он свою силу на худо всему живому пользует, а я нет. Никого зря не обижаю. Стал он мне грозить, что коли за него не пойду, вынет он из пня нож мой заговорённый, и тогда останусь я вовеки вечные медведицей, и никогда уже не вернусь в человечье обличие. Стала я время тянуть, да выгадывать, как мне мудрее его обойти. Да почти уже получилось у меня, когда успел он таки нож выдернуть, я в тот миг аккурат через пень кувыркалась, да одна нога и не успела оборотиться, так и осталась медвежьей лапой. Да я ничего, свыклась, даже и удобно порой, глядишь.

Логовиха рассмеялась печально, пожала плечами. Потом тряхнула кудрями:

– Что, милая, раздевайся и ты, пояс развяжи, косу расплети, обувку сними.

Олюшка, смущаясь малость, сбросила с ног хозяйкины лапоточки, сняла юбку с блузой и осталась, как и та, в одной нательной рубахе. Расплела волосы.

– А ты