Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

очутился. Отошла снова, за тесто взялась, а сама краем глаза следит исподтишка. Глядь – а Алёшка на бочок завалился, да как покатится, как покатится, ровно полешко гладкое, без сучочка, головёнку-то к груди прижал, и скорёхонько так крутится. Раз – и уж снова он возле неё оказался. И ведь что удумал, хитрец, за скатёрку, что со стола свисает, зубками уцепился, подтянулся и сел. Оторопела Авдотья и дар речи потеряла на миг. После засмеялась, в ладоши захлопала, и пританцовывая пошла по избе.

– Да вы гляньте, люди добрые, что деется! Внучок-то наш пошёл! Ишь мастак, чего выдумал! Да ить кака головушка у тебя светлая! Это ж надо, так сообразить!

Бабка Варвара, дремавшая в своём углу, подняла голову, забурчала недовольно. Но Авдотья на неё и внимания не обратила. Вечно бубнит, ну её. А вот вечером Матвей с Петром вернутся, так они с Алёшкой им это диво и покажут!

– Ох, внучок! – подскочила она к мальцу, – Ну и молодец!

Авдотья расцеловала Алёшку всего, а тот хохочет радостно, уворачивается, щекотно, вишь, ему.

– А ну, ещё покажи бабке, как ты умеешь, – Авдотья снова отнесла внука в подушки и снова тот вернулся к её ногам.

Она радостно смеялась, а Алёшка качался пружинкой в такт её смеху и сам заливался колокольчиком. С того дня повеселело на сердце у Авдотьи.

– Всё наладится. А Олюшка наша жива, я это точно знаю. Господь всё управит.

Глава 12

Олюшка уже вконец выбилась из сил, юбка насквозь промокла и, прилипнув к ногам, обвила их пеленами, не давая двигаться, несколько раз она уже по пояс проваливалась в трясину и тогда болотиха, как и обещала, вытягивала её за растрепавшуюся косу, кочки, как назло, становились всё реже и женщине приходилось прилагать все усилия, чтобы только допрыгнуть до следующей, не свалившись снова в болото, рубаха на спине взмокла от пота, рот запёкся сухой коркой, и она уже хотела молить о передышке, когда раздался возглас: «Пришли!». Победно выдохнув, Олюшка подняла глаза и увидела, что болото закончилось и показался сухой бережок, покрытый сочной зелёной муравой. Она приготовилась было сделать свой заключительный прыжок, как сзади рванули за подол, и она с плеском повалилась назад в трясину. Хлебнув болотной жижи, она хотела закричать, но вместо этого издала лишь булькающий звук, похожий на те, что выдавала болотница.

– Куда прёшь, дура? – не дав вымолвить ей и слова, завопила та, тут же вытолкнув её на ближайшую кочку.

Олюшка схватилась обеими руками за кочку, впилась пальцами в густую поросль мха.

– Вы чего? – с придыханием прошептала она, отплёвываясь, – Я на бережок хотела…

– «Бережо-о-ок»! – передразнила болотиха, – Где ты тут бережок увидала, полоумная?

– Так вот же он, – Олюшка с недоумением указала на весёлый травяной ковёр, на котором росли алые соцветия.

– Чаруса это, а не бережок! Братец мой, баламутень, их устраивает, чтобы таких вот идиоток заманивать. Прыгнула бы на этот «бережок», да и ушла с головой, а уж он бы там тебя мигом подхватил, и на дно утянул. Шибко охоч он до новых невестушек.

Болотиха сипло захихикала, затряслась всем своим студенистым ледяным телом, а Олюшка, содрогнувшись от отвращения, покосилась в сторону бережка. И тут взгляд её ухватил то, что она вначале приняла за кочку посередине полянки – та открыла глаза, вперившись в добычу, чуть поднялась из воды, тряхнула цветком, растущим прямо на её макушке, и плотоядно облизала мясистые губы. В ужасе Олюшка закрыла лицо ладонями, а когда отвела их, голова уже исчезла, баламутень, похоже, нырнул на глубину, поняв, что жертва ушла. С облегчением выдохнув, Олюшка взялась за протянутую ей болотихой ладонь, и благополучно вышла в обход чарусы на твёрдую землю. Какая же это была благодать!

– А что теперь? – Олюшка оглядела крутой склон, поднимающийся почти стеной, на его вершине торчали двумя пиками вечнозелёные ели.

– Дальше сама, я, как видишь, ходу туды не имею, – болотиха кивнула наверх, – Туды ступай. Там избу найдёшь. В ней и живёт Логовиха. Стучи три раза, да гляди, сама в хату не входи! Только когда хозяйка выйдет тебе навстречу. Поклонись ей в пояс да поздоровайся с уважением. Старая она, почёт любит. Да и кто ж его не любит…

– Спасибо вам, – Олюшка склонилась до земли, – Без вас я бы не узнала, что делать. А теперь надежда у меня появилась, что верну я свою душу и вспомню, кто я такая.

– Спасибо в карман не положишь, – болотиха была явно довольна Олюшкиным поклоном, но морщила лоб, какая-то мысль заботила её, – Я вот что попросить хотела. Не окажешь ли ты мне одну услугу?

– Даже не сомневайтесь, ведь вы меня в беде не оставили, помогли в трудный час. Как же я могу вам отказать?

– Тогда вот что… Спроси у Логовихи, не знает ли она, где сыночек мой единственный? Сгинул он невесть куда ещё пять годков назад, и с тех пор ни весточки, ничего… Всё моё сердце материнское извелось.

Болотиха вдруг заплакала мутными слезами, и сердце Олюшки дрогнуло. Что-то смутное, далёкое шевельнулось внезапно в груди, но тут же вновь исчезло, даже не успев оформиться в чёткое ощущение.

– Неужели за столько лет никто вам не помог сходить до Логовихи, узнать про сына?

– Ходили. Да только ни один из них опосля ко мне не воротился. Я им помогала, как вот и тебе же, путь-дорогу указывала, провожала. А они обещали, да назад не приходили, другой дорожкой сбежали. Начто им беды какой-то болотихи? Кто меня пожалеет? Вот и ты, небось, не вернёшься.

– Я! Я пожалею. И я непременно вернусь! Обещаю! – горячо заверила Олюшка, – Разве ж можно бросать в беде…

Она чуть было не сказала «человека», но осеклась и добавила:

– Кого бы то ни было. Не по Божески это. Я вернусь. Вы ждите.

– Я буду ждать! Буду! Ты только окликни меня, а я мигом тут окажусь, я знаешь какая сноровливая?

– Да уж верю, – Олюшка ненароком улыбнулась, взглянув на неповоротливое тело сущи.

– Ну иди, коли. Не прощаемся. Да. И гляди там, Логовиха строгая шибко, лишнего не болтай, не любит она этого.

– Хорошо. Я всё запомню. До встречи.

– До встречи.

Олюшка помахала болотихе и задрав подол до колен, чтобы не мешал, зашагала по склону вверх.

Идти было тяжело. После зыбкой трясины слегка мутило и покачивало, но женщина упрямо шла вперёд, то и дело скатываясь назад, и вновь карабкаясь наверх, хватаясь за клочья полыни, росшей тут в таком изобилии, что от пыльцы, поднимающейся в воздух, во рту загорчило. Наконец, она преодолела гору и оказалась на её макушке у самых елей, что словно две сестры стояли, взявшись за лапы. Пахло смолой и отчего-то мёдом. Обернувшись назад, Олюшка увидала, что болотиха всё ещё сидит на той же кочке и смотрит ей вслед. Она помахала ей рукой, и та сделала то же в ответ. Развернувшись, Олюшка направилась к цели. Раздвинув густые лапы елей, она увидела тропку, убегающую вниз, в пологую чашу, образованную холмами, похожую на небольшую плошку, в центре которой, на самом «дне», стояла ладная, аккуратная изба. Над трубой вилась лёгкая струйка дыма. Стало быть, хозяйка дома.

– И как она только её построила здесь сама? Или помогал кто? – невпопад подумалось Олюшке, и она поспешила вниз.

Спуск был лёгким, и вскоре она уже стояла перед крыльцом, на котором сушились развешенные пучки трав, грибов и ягод. Оконца, задёрнутые белыми занавесками, скрывали внутреннее убранство и ничего сквозь них не представлялось возможным разглядеть. А так хотелось бы. Всё ж таки боязно вот так, сразу. Тем более после слов болотихи о том, что Логовиха строга. Набравшись смелости, она поднялась по ступенькам и постучала. Три раза, как велела болотиха. Ничего. Тишина. Стучать ещё раз Олюшка побоялась, так и стояла, застыв в ожидании. Что-то зашуршало в избе, послышались шаги, мяуканье, грохот, возглас: «Чтоб тебя сычи задрали окаянного!» и дверь распахнулась. Перед Олюшкой стояла на пороге молодая, красивая