Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

чащобы и зимние метели, про логова зверей и Карачуна, про метели и сумрак. Олюшка видела, как приходят иногда в потёмках под окно неведомые существа и заглядывают в избу, скребутся, просятся в тепло. Жуткие, безглазые и тощие. Логовиха велела не бояться их.

– Изба наша им не под силу, не пробраться им внутрь. Пущай ходят сколько хотят. Голодно им нынче в лесу.

– А что они едят?

– А кто что. Одни любят склоки да раздор. Вторые – душеньки людские. Другие – свежую кровь. А иные не прочь и мясца человеческого отведать, – отвечала та.

Нет-нет заглядывал в гости Злыдарь. Внутрь его хозяйка не впускала, но сама выходила к нему.

– Побаять, – отвечала она Олюшке, и та понимающе кивала.

Злыдарь таскал Логовихе дичь и какие-то коренья. Та довольно улыбалась, хотя и ворчала для виду, что не очень-то ей это всё и нужно, и она сама в состоянии добыть себе пропитание. Потихоньку примечала Олюшка, что да как делает Логовиха, как ворожит, как варит мази и снадобья.

– А зачем тебе столько одной? – однажды спросила она её.

– Да разве ж я одна? Ко мне и зверь и человек идёт. Я сама не ищу общения, но, ежели кто со своей бедой приходит – не отказываю.

– Вроде и не особо к тебе идут, – пожимала она плечами.

– Так развезло все тропки в лесу. Ко мне и летом не каждый попадёт в добрую пору, а теперь, гляди, какое ненастье.

За окнами и правда целыми днями лил дождь, и хозяйский кот всё дремал на печи, не желая и носа показывать наружу. Познакомилась Олюшка и с коловёртышем, что жил в подпечеке. Тот оказался шустрым и словоохотливым. Дивно было Олюшке попервой, когда серенький в крапинку зверёк с маленькими ушками, пушистым хвостом и глазками-блюдцами калякал по-человечьи, а потом ничего, пообвыкла, и вместе с Логовихой смеялась над его рассказами о деревенской жизни. Коловёртыш каждый день шнырял по деревням да сёлам, к ночи возвращаясь к хозяйке, приносил что-то нужное и полезное – то нитки с иголкой, то сито, то вынимал из зоба кругляш жёлтого масла, а однажды приволок живую курицу.

– На кой она мне? Принёс бы лучше яиц, а с этой что мне теперь делать? На суп заколю.

Но Олюшка упросила не губить куру, дескать, с ней веселее в избе будет зимние вечера коротать. И Логовиха уступила. А однажды она вернулась домой смущённая и одновременно радостная. Встала перед Олюшкой, выпятила вперёд одну ножку и задорно покрутила ею.

– А! Гляди-ка!

Олюшка ахнула:

– А где же медвежья лапа?

– Злыдарь снял с меня оборонь. Пособил. У него силы поболее, чем у меня будет.

И тихонько добавила:

– Ума не приложу, что это с ним такое деется. Смирный стал, будто и не он это вовсе.

Олюшка хихикнула в сторонку.

– Чего ты смеёшься? – обиделась Логовиха.

– Нешто ты сама не видишь, ведь любит он тебя.

Логовиха ничего не ответила, пошла в закуток за печь, принялась греметь посудой и ворчать под нос. Олюшка, всё так же посмеиваясь, продолжила прясть.

Пришла зима. По ночам накатывала тоска. Глубокая, бескрайняя. До боли в руках хотелось прижать к себе сына, обнять мужа.

– Ты бы пореже в село ходила, – сказала однажды утром Логовиха, – Приходишь оттуда сама не своя. Ревёшь потом в три ручья ночами. Всю подушку уже мне запортила. Небось, от твоей сырости в ней уже плесень завелась. Надо её в бане на каменке прожарить.

– Тошно мне, – уставившись в стену, отвечала Олюшка, – Сил моих нет. Сынок без меня растёт. Муж один мается. Изба наша, которую мы строили, чтобы гнёздышко своё свить и в согласии и счастье жить – пустая стоит, холодная, мороз её сковал.

– А ты думаешь другим легче?! Тем, которые вовсе без памяти остались. А у тебя всё наладится. Помни слова Злыдаря. Он хоть и тот ещё персонаж, да слову своему верен, за это я могу поручиться. Так что жди, всё образуется.

– Как Алёшка мой упырину одолеет? Ведь ему второй годок всего пошёл, дитё малое.

– Не знаю я, Олюшка, но верю в одно – недолго этого ждать. Чует моё сердце. А в село поменьше ходи. И дитё мается, тебя видя, и сама высохла вся. Давай я лучше тебя чему учить стану. Как какую траву брать, как близких от дурного глаза уберечь, как сплетнику рот закрыть, как обидчику его зло обратно воротить.

– Разве ж такому можно научиться? А дара у меня никакого нет.

– Всё можно, было бы желание.

– Давай, коли, всё хоть голова отвлечётся от думок.

– Вот и славно.

В один из дней Логовиха ушла поутру затемно, Олюшка ещё спала. Вернулась к обеду, на удивление Олюшки вслед за хозяйкой через порог в избу ввалился неуклюже Злыдарь. Огляделся, встав у двери.

– Уютно у вас, девоньки.

Снял лохматую свою шапку, заткнул за пояс, перемнулся с ноги на ногу.

– Ты вот что, Олюшка, как весна придёт, к Болотихе наведайся. Радость у неё – сын нашёлся.

– Как нашёлся? Вот славно! Где же он пропадал?

– Пришлось немного прижать его дядюшку родного, Оржавинника, который продул племянничка в карты соседнему Лешему, из Бражьей Рощи. Но зато узнали, где собака зарыта, точнее где молодой Болотник теперь обитает. Только вот какая оказия – его вроде как в полон забрали, а он теперича там стал главным на Сорочьих топях, к матери вертаться отказался. Но сказал, что непременно весточку о себе пошлёт.

– Вот и славно, – порадовалась Олюшка за Болотиху и вздохнула украдкой, утерев слезу.

Как-то незаметно, исподволь, наступила весна, а за нею и лето. В один из дней Петра привезли с поля товарищи, Авдотья выскочила из избы, чуя беду. Муж лежал в телеге окровавленный.

– Кабан из лесу выскочил, бешеный какой-то, и сразу на него. Кое-как мы Петра отбили. Только вот… Поздно уже, наверное.

Авдотья смотрела на бледное лицо мужа и его истерзанное тело и чуяла, что сходит с ума.

– А ну, вертайте телегу, в город едем! – вдруг решительно велела она мужикам.

– Да ты сдурела, баба? До городу двенадцать вёрст езды, не доедет он. Дай спокойно помереть.

– Я вам сейчас дам помереть, ироды окаянные! Кому говорю, слезайте вон с телеги! Сама повезу.

Она забежала в избу, остановилась в нерешительности, но время не ждало.

– Маменька, пригляди за Алёшкой. Пётр помирает. К фершалу его надо, в город. Никогда тебя не просила, так пособи хоть разок.

Старуха зыркнула злобно, но тут же вдруг запела елейным голоском:

– Поезжай-поезжай, милайя, ни об чём не беспокойси, пригляжу.

Сердце Авдотьи ныло и рвалось, да куда деваться, придётся оставить внука. Не тащить же его с собой. И Матвей, как назло, на покосах барских. Там и дневует и ночует в лугах. Скрепя сердце она кивнула и выбежала прочь, послышалось лошадиное ржание и стук копыт с улицы.

– Вот и ладно, вот и славно, – затряслась мелко старуха, – А мы покуда погулять сходим, да, милок?

Алёшка глядел на старуху внимательно и зорко.

– Мама, – вдруг сказал он.

– Будет тебе чичас мамка. К ней и отправишься. Давно пора, – ответила бабка Варвара и принялась повязывать платок потуже.

Схватив мальца на руки, она покинула избу, едва успел смолкнуть за углом скрип телеги. Погода начинала портиться. Солнце скрылось за тучами, с неба заморосил мелкий нудный дождь. Вдали послышались глухие раскаты грома. Во дворах завыли протяжно псы, словно предчувствуя что-то. Когда Варвара добралась до могилы брата, погода испортилась окончательно. Тучи, готовые разразиться ливнем и грозой, зависли над лесом, ветер качал высокие деревья, казалось – каждый куст это скрюченная сущь, притаившаяся для того, чтобы схватить свою добычу тонкими, но крепкими и цепкими пальцами.

– Я его заставлю, – бормотала всю дорогу старуха, вращая безумными бельмами, и крепче прижимая к себе правнука, – Он должен, должен это сделать.

Маленький Алёшка не плакал, он будто бы понимал, что вскоре предстоит ему нечто страшное, серьёзное, возможно самое великое дело его пока такой совсем ещё короткой жизни. Поджав губки, он смотрел по сторонам своими огромными чистыми глазами и ясный взгляд его