Птичьи певцы - Жан Буко

Одно и то же из раза в раз. Каждые две недели я пою на потеху друзьям Рассов, заняв место где-то между запеченным фазаном и десертом «Плавающий остров». Отец воображает себя ведущим на сцене и объявляет птиц по списку. Дом превращается в карикатурное кабаре, где собрались папашины приятели — преимущественно охотники. Сарафанное радио работает бесперебойно: все больше народу приходит к нам в гости, чтобы поглядеть на мальчика-птицу.

Как только заканчивается спектакль, я, опустошенный, покидаю сцену. Не сажусь за стол. В те годы выдалось мало суббот, когда я мог спокойно и беззаботно пообедать. Я стал марионеткой, заводным соловьем, которого отец выставлял на потеху друзьям, капля за каплей омрачая мое некогда счастливое детство.

После выпускных экзаменов и поступления в лицей я подал последнюю заявку на конкурс Фестиваля птиц в категории до шестнадцати лет, намереваясь продемонстрировать новую технику свиста, отчасти позаимствованную у Зорро. Свист без пальцев позволил мне добиться небывало высоких нот.

В тот раз я отвязался по полной. В программе палевой жаворонок, зяблик и черный дрозд. Я опередил отца, отправив заполненную анкету до того, как он все решит за меня. В списке не фигурировало ни одной птицы из бухты Соммы, так что местные остались с носом.

Что касается Жана, то он уже перебрался через возрастной рубеж и отныне должен был выступать исключительно в общем зачете. Ему исполнилось шестнадцать, поэтому он впервые подавал заявку на конкурс, нацеливаясь на главный приз.

Жан изменился и внешне: по-прежнему неуклюжий, он невероятно вымахал, а над губами уже пробивался пушок. Стоило нам пересечься, как он непременно прочищал горло. Что-то с ним приключилось, и он это скрывал — я чувствовал. Жан изо всех сил избегал меня, практически не разговаривал, причем ни с кем, словно пытался как можно меньше общаться с людьми, чтобы сохранить свою новую тайну.

В юношеском зачете того года нас было восемь участников, а в общем конкурсе — двенадцать. Директор поделился, что они с трудом нашли кандидатов, поскольку мы с Жаном подняли планку слишком высоко: новички боялись выставить себя на смех… Не хотелось, чтобы сцена принадлежала исключительно Жану и Джонни.

Дени Шейсу, извечный ведущий, открыл конкурс. Я выступал пятым. Добившись необыкновенной виртуозности, я осмелился на несколько рискованных высоких трелей, подражая полевому жаворонку, но чуть сорвался, поскольку не освоил до конца новую технику. Свист при помощи пальцев получается куда точнее. Однако я увидел в этом новшестве безграничный потенциал — большую свободу и необыкновенную скорость. Теперь я мог притронуться к интонациям самых крошечных воробьинообразных и уже воображал себя в роли черноголовой славки, пеночки-теньковки и лесной завирушки. Публика поразилась новой программе.

Жан выступал десятым. По вздутым венам на его шее было видно, насколько он напряжен. Он не переставал сглатывать и казался больным. Встав у микрофона, он приступил к подражанию неизвестному, но легендарному пернатому, замахнувшись на Грааль всех орнитологов из плавней — шуструю и пугливую птицу, которую мы зовем варакушкой, но никогда не видим. Выбрав ее, Жан стремился сыскать высшее признание природоведов, присутствующих на фестивале: Ги Жарри, Жана Дорста и Филиппа Каруэтта. Жан всегда сияет, когда оказывается бок о бок со знаменитостями орнитологии.

Трель варакушки звучала слегка неказисто, пресно, словно черновик без должного объема, и походила больше на чириканье отчаявшейся ласточки. Жан вообразил, будто прячется в тростнике: он вытягивал голову, демонстрировал голубую манишку, но при малейшем взгляде в его сторону отворачивался, сгибался, стоя на своих длиннющих ногах, а в конце чуть смазал финальную птичью мелодию. Чем дольше длилось выступление, тем сильнее он походил на варакушку: она, как и сам Жан, отличается особой хрупкостью, неловкостью, живет в тени, перемещается на тоненьких вытянутых ножках, но гордо раздувает ослепительно-голубую грудку.

В тот вечер публика оказалась скупой и никак не отреагировала… поскольку никто из них никогда не слышал варакушек. Повисла гробовая тишина, словно все смутились после скрупулезного выступления, которое спутали с позором. Растерявшись, Жан отошел от микрофона и потупил взгляд, как вдруг кто-то закричал:

— Браво!

Звонкий голос разбил свинцовую тишину, пытаясь сказать: «Вы ничего не поняли!» Он принадлежал Ги Жарри. Одного доброго слова от великого специалиста хватило, чтобы Жан забыл о безмолвной публике и улыбнулся похвале накануне своего семнадцатилетия в компании варакушки в камышах, чье пение он мастерски сымитировал.

Своим выступлением Жан натолкнул всех нас на размышления о птичьем пении и любви, восхищении перед пернатыми, а также о роли зрителей в судьбе подражателей. Неужели мы должны изображать исключительно приятный слуху щебет, или же нам позволено имитировать даже самые непривлекательные интонации? Ведь дисгармония и диссонанс допускаются в великих музыкальных произведениях. Птицы не являются исключением из правил: скрипучий крик серой цапли или белоголового сипа звучит наравне с виртуозными трелями южного соловья или черного дрозда.

Тем апрельским вечером Жан напомнил нам об этом противопоставлении и заявил, что вкус, эстетическое удовольствие и потребность понравиться не должны сбивать нас с истинного пути. Пение птиц искренне и в диссонансах.

Во втором раунде я вернулся к царю садов и парков, к циклическим мелодиям и извечному припеву, отличающемуся быстрыми, продолжительными крещендо и диминуэндо. Самец зяблика — одна из самых музыкальных птиц на свете. Его стремительную, громкую и виртуозную интонацию узнает любой. Никто не может ему подражать: ни Зорро, ни Жан, ни кто бы то ни было еще. Я первый, кто осмелился пройти по его следам.

Выступление состояло из двух беглых мелодий: первая рвалась в верхний регистр, а вторая спускалась в низкие, словно электрические разряды, нотки. Как если бы эта птаха весом всего в двадцать граммов задержала дыхание слишком долго в своих раздутых крошечных легких. Переход от одной мелодии к другой — довольно деликатный момент, но я справился, чего нельзя сказать о финале, который каждый раз звучал на новый лад. Я просто не мог запомнить те самые чертовы ноты.

Окончание фразы зяблика озадачило многих орнитологов, и лишь недавно на эту тайну был пролит свет. Зябликам свойственен особенный, обусловленный территорией акцент, который меняется в зависимости от региона, где родилась птица. Именно он и вершит мелодию. Существует огромная разница между пением зябликов с севера Франции и юга. Я полагаю, что она сказалась на финале моего выступления и вызвала некоторые сомнения. Однако публика пришла мне на помощь: услышав виртуозные трели, зрители поразились силе моего голоса и прервали мелодию бурными овациями.

Настала очередь Жана: вопреки своей привычке он поставил