Птичьи певцы - Жан Буко

У плавунчиков с севера самки отличаются ярким оперением, потому что они предоставляют высиживание и воспитание птенцов самцам, как только снесут яйца. Природа демонстрирует нам, насколько по-разному адаптируются и ведут себя ее создания.

* * *

Я тоже полинял. Даже не припомню, когда именно. Коварные перемены поджидали меня, словно прилив в туманной бухте, — незаметно, хитро, неотвратимо. После нескольких предзнаменований наступило неизбежное. Пушок вокруг губ потемнел, на чахлой груди появились волосы. Это нормально, говорил доктор. Обычное дело. Но птицы покинули мой голос и отправились в миграцию, из которой не собирались возвращаться. Гормональная буря…

На мне не выросло ярких перьев, сложившихся в яркий зеркальный узор… Я не хотел становиться мужчиной так скоро и боролся со временем, пытаясь защитить горло и пернатых, с которыми не желал расставаться. Однако тестостерон делал свое дело: высокие нотки тонули в смехотворном скрежете. Если кто-то замечал это, я незамедлительно чувствовал себя навеки опозоренным. Я пробовал освоить другие техники свиста, но ничего не выходило…

А потом, сам не зная как, я нашел решение: использовать поток воздуха в обратную сторону. Вместо того чтобы петь на выдохе, я брал ноты на вдохе, что позволило мне спуститься на одну октаву при трении голосовых связок. Оказалось, что все крики, рождающиеся на выдохе, получаются и на вдохе. Нужно порядочно напрячься, чтобы не закашляться, поскольку резкая струя воздуха, ворвавшаяся в рот за звуком, способна спровоцировать раздражение. Пение получилось почти таким же, как прежде, но менее громким, — сила выдоха все-таки ощутимее вдоха.

Я даже смог улучшить некоторые звуки вроде уханья серой неясыти или воркования обыкновенной горлицы при помощи тремоло, вибрируя основанием языка. Коллекция птичьего пения расширялась. Что же до коллекции перьев, я обнаружил ее дома незадолго до переезда… и озадачился, какому орнитологу-любителю можно ее подарить. Однако, открыв коробку, вместо сотни видов пернатых я застал лишь один-единственный — жука-кожееда. Насекомое, питающееся продуктами эпидермиса, превратило мое сокровище в пыль…

Узурпация

Первый день в лицее. Родители решили поставить на меня все, словно на скаковую лошадь. Школьная администрация Сен-Пьера в Абвиле находилась рядом с «Отель де Франс». Следуя мудрым советам преподавателей и близких, я перешел из бюджетного заведения в частное католическое. У меня были некоторые способности, но я легко подвергался плохому влиянию. Любопытство в равной степени влекло меня и к лодырям, и к отличникам, если они всей душой отдавались какому-нибудь увлечению: тракторам, спорту, истории, театру или изобразительным искусствам. Я в ту же минуту записывался в шахматный клуб, гандбольную команду, представлял школу на академических олимпиадах, но не мог отличить хорошую компанию от плохой. В общем, я, как тот боксер из Ле-Трепора, притягивал к себе наглецов и бестолочей…

По мнению родителей, лицей должен был очистить меня от разной шелухи. Сдав экзамены, я поступил в интернат Сен-Пьер, окруженный зеленым парком и трехметровой стеной. Я затерялся среди сыновей врачей, которых там оказалось очень много, и бесчисленных адвокатских отпрысков. Весь этот высший свет Абвиля расселился по мансардным комнатушкам.

Возвращаясь домой, я лишний раз убеждался, насколько глубока пропасть, отделяющая мир лицея от Арреста. Я столкнулся с привычками мелкой буржуазии, учился аргументировать, отстаивать свое мнение без местного акцента, намекающего на мое сословие. В интернате самым сложным стало добиться признания остальных… Я ни словом не обмолвился о моем птичьем таланте. Из страха, что меня засмеют, отказывался обсуждать с лицеистами профессии родителей, их вкусы и увлечения. Я даже выдумал, что отец руководит большим предприятием. Моя одежда менялась, а вместе с ней и цена. Родители лезли из кожи вон, оплачивая учебу и проживание в интернате. Там я осознал, что футбол вышел из моды, как и петанк. Об орнитологии или любви к природе уж и говорить не приходится.

По средам мы собирались в просторных буржуазных домах и разговаривали о гольфе, плавании и музыке. По пятницам я ждал последнего звонка, сжимая ручку кожаного чемодана. Припарковавшись вдали от шикарных автомобилей, мама оставалась в своем скромном «рено» — она скрывалась по моему глупому подростковому настоянию. Выходные в Арресте получались мучительно скучными. Никого из сверстников. Единственное развлечение — автобусная остановка рядом с домом, которая превратилась в пивной бар для несовершеннолетних. Я спускался к ней, насвистывая и попинывая футбольный мяч. Однако никто не хотел играть: друзья детства один за другим пускались в поиски счастья на дне бутылки. Я же не брал ни капли в рот, пытаясь сберечь нутро для птичьего пения, а тело для спорта. Вернувшись в комнату, я садился за домашние задания под воркование кольчатой горлицы на соседской крыше. Суббота подходила к концу.

В воскресенье наши проиграли Амьену в матче на Кубок Гамбарделла. В понедельник утром, все еще не оправившись от поражения, я ехал на учебу и молил, чтобы отменили математику. В четыре часа учительница заявлялась с сияющей широкой улыбкой на лице, очевидно радуясь мучениям, которые нам предстоит перенести. Однако вместо того, чтобы приступить к проверке домашних упражнений, она, ко всеобщему удивлению, попросила меня встать и воскликнула:

— Вы все должны гордиться тем, что Джонни Расс — ваш одноклассник. Вы знали, что ваш товарищ может разговаривать с птицами? Мне об этом сообщил господин директор. Он следит за Фестивалем птиц. Джонни, ты не против нам что-нибудь показать?

Я знал о ее тесных взаимоотношениях с директором. Недолго думая, я огорошил ее:

— А вы попросите господина директора. Кажется, он прекрасно кричит петухом.

Класс взорвался хохотом, а учительница покраснела, как помидор. Она холодно потребовала у старосты, чтобы тот сопроводил меня в кабинет директора, где я должен был повторить эту реплику ему…

Мы прождали в коридоре час, поглядывая на часы под потолком и репродукцию Брейгеля, изображающую падение Икара. Наконец дверь в кабинет открылась. Перед столом в стиле Людовика XVI сидела моя мама.

— Вы можете объяснить причины вашей дерзости? — начал директор.

Я и бровью не повел:

— Я никого не оскорбил, месье. Петух — благородная птица с ярким оперением и божественным голосом.

Мама поддела меня локтем, чтобы я заткнулся, но директор остановил ее:

— Нет, пусть продолжает.

Я встал и изобразил главных персонажей птичьего двора: куриц, индюков, цесарок и прочих, закончив банкивским петухом, предком домашних птиц родом из Папуа — Новой Гвинеи, после чего объяснил, что наименования пернатых — это не ругательства. Я назвал директора петухом, потому что, по моему мнению, он обеспечивает должное функционирование курятника, которым