Беглец из преисподней - Бернард Липман

Постепенно боль стала утихать. Но ступить на ноги я еще не мог, даже не встал в очередь за ужином, хотя живот сводило от голода. Спал урывками.

Наутро солдат вернулся, и все повторилось. Одна только мысль о предстоящей пытке лишила меня рассудка — я стал умолять его не ставить меня на снег, лучше прямо и газовую камеру. Солдат, даже не посмотрев на меня, сильно ударил по лицу и оставил стоять босиком под деревом

И снова все, как вчера. Адская боль в ступнях, онемение, полная потеря чувствительности, которая облегчения не приносила, потому что я знал что последует за этим.

Солдат пришел и на третий день, когда боль не отступила даже после сна. Я чувствовал, что схожу с ума, рыдал в голос и что-то бессвязно бормотал, пока он вел меня к дереву пытки.

На четвертое утро он без единого слова отвел меня в штаб-квартиру. Я снова стоял навытяжку перед тем же офицером, который назидательным тоном прочитал лекцию о том, что полагается еврею за неподчинение. Он надеется, что впредь я перестану умничать, стану исполнять все приказы германских властей и делать свою работу как положено. А любые проделки мне дорого обойдутся.

После лекции солдат отвел меня к группе узников, которые носили трупы из товарняков в крематорий. Таская окоченевшие тела, я, ошеломленный тем, что уцелел, мучительно размышлял, как это случилось. Почему меня, уже приговоренного к смерти, круто развернули к жизни? Меня сняли с конвейера смерти, чтобы примерно наказать за проступок, и забыли. Нацистская бюрократическая машина дала сбой, просто не уследила за маленьким ничего не значившим для нее человечком. Может быть, так?

Работа, на которую меня поставили, была тяжелой, но посильной, насколько это слово здесь уместно Я выгружал трупы из товарных нагонов. Наша команда тащила изуродованные тела, от которых исходил тяжелый смрад, и большое помещение возле зловонных печей, и складывала и штабеля. Крематорий работал круглые сутки, поэтому за день нужно было подготовить запас, чтобы ночью печи не простаивали

Примерно через три недели меня с этой работы убрали и загнали в толпу заключенных на площади, числом около полутысячи было очень холодно, дул сильный ветер, за время многочасовою пересчета мы окоченели

Опять сортировка. И опять меня гонят налево. Я знаю, что теперь конец неотвратим и не предпринимаю никаких попыток уйти направо, в группу жизни. Судьбу нельзя обманывать бесконечно…

К нашей группе, левой, приговоренной, подкатывает грузовик, и все заключенные в моем ряду получают по куску черного хлеба и по миске супа из настоящей фасоли. Я совершенно растерян. Лагерный порядок не предусматривает последней трапезы перед смертью. Ничего не понимаю, полная бессмыслица. Но от еды не отказываются. Вкусно…

Через полчаса нас снова строят. Следует ритуал счета-пересчета, немцы козыряют друг другу, и нас гонят строем на железнодорожную станцию.

Только в товарном вагоне я испытываю сильное облегчение. Что бы ни случилось дальше, речь пока не идет о газовой камере. Общее мнение обитателей вагона: нас отправляют на работы в другой лагерь.

Нас высадили в городе Скаржиско-Каменна. Оттуда мы прошли этапом несколько километров до расположенного за городом огромного завода боеприпасов. До войны здесь был арсенал Войска Польского, а теперь — поставщик боеприпасов для всего вермахта на восточном фронте. Нас посадили на грузовики и повезли по огромной территории, окруженной забором из колючей проволоки.

Глава 12

День был холодный, но солнечный, и я при полной неопределенности своего будущего чувствовал себя совсем неплохо.

Мы подъехали к одному из отделений завода, вошли через главные ворота на его территорию и шествовали вдоль бесконечных рядов каких-то строений, пока наконец не остановились позади большого шестиэтажного здания. Нас выстроили у сарая из гофрированного металла, соединенного коридором с главным корпусом. Несколько еврейских полицейских и гестаповцев окружили нас и принялись инструктировать. Впрочем, из-за царящего вокруг беспорядка мы так ничего и не поняли. Но нас распределили по баракам и оставили в покое.

Когда я подошел к бараку, куда меня послали, и осмотрелся, то не поверил своим глазам. Люди стояли небольшими группами, разговаривали, смеялись. В самом бараке — деревянные нары в два яруса. На каждой лежанке по одеялу на человека, а кое-где, должно быть, у самых зажиточных, постельное белье. В устроенном наподобие кухни уголке кто-то готовил еду, другие сидели вокруг и ели. Я заметил яблоки, черный хлеб и даже печенье. Вскоре, однако, я разобрался, что все это доступно далеко не всем. Продукты приходили сюда с черного рынка, и, хотя борьба с ним была не слишком суровой, у простого лагерника не было ни малейшей возможности раздобыть съестного, если нечего предложить взамен.

Весь вечер я бродил в поисках еды. Двое мужчин жарили картошку, и я робко спросил, не дадут ли мне очисток. Они только рассмеялись. Обследовав мусорные ящики вокруг, я все-таки немного очистков нашел, принес их в барак и пожарил. Они показались мне довольно вкусными.

Тем же вечером в барак заявились еврейские полицейские. Они согнали вновь прибывших на инструктаж о местных правилах и порядках, после чего построили нас в шеренгу и выдали паек — небольшой ломоть хлеба. А наутро нас накормили водянистой томатной похлебкой. И это — весь дневной рацион. Понятно, почему так процветал черный рынок.

От старожилов барака мы узнали, что должны руками и ногами держаться за место своего обитания, все ми силами избегать перевода в другой сектор. Всего же их было три: А, В и С. Никто не знал, что творится в других, но считалось, что самые лучшие условия у нас, в А. Сектор С считался концом пути, судя по слухам, там никто еще не выжил.

В первый день нас повели на работу и литейный цех. Многие рабочие были поляками из близлежащих городов. Им за работу платили — они то и были поставщиками контрабандных продуктов.

После экскурсии по цеху нас повели на санобработку, заставили окунуться в чан с вонючей жидкостью от вшей. Потом душ, стрижка и бритье наголо. После этого нам позволили немного побродить по округе.

Прогуливаясь по ухоженным зеленым аллеям, сохранившимся от польского арсенала, я вновь стал обретать душевное равновесие. Но встреча со старым поляком вернула меня к действительности.

Старик в рваной одежде понуро брел, шаркая подошвами, мне навстречу. Его обреченный вид заставил меня остановиться и заговорить с ним.

— Я уже давно здесь, — сказал старик, — и ты первый, кто со мной заговорил.

Он рассказал, что родом из