Беглец из преисподней - Бернард Липман

Минут через пятнадцать нашу группу присоединили к шагавшей на распределение колонне. Кроме тех случаев, когда немцы уничтожали всю партию поголовно, распределение проводилось по четко заведенному порядку. Группа шагала мимо эсэсовского офицера, который беглым взглядом определял, кто годен для работы, а кто нет. Первых он мановением пальца отправлял направо, остальные шли налево. Выстраивались две колонны. Левая то и дело укорачивалась — она шла на смерть.

Я еще не дошел до этой смертельной развилки, когда ко мне подскочил эсэсовский сержант, вытащил меня из колонны и подвел к офицеру, который, даже не подняв глаз, отправил меня налево.

Еще не уверенный, что налево — это окончательный приговор, я был все-таки обеспокоен своим окружением — сплошь старики, женщины и дети. Ведь направо шли здоровые и молодые люди. Пока царила суета и неразбериха, я, улучшив момент, незаметно скользнул в другую группу. Теперь, стоя по правую сторону и пытаясь выглядеть естественно, я оценивал ситуацию: над центральной частью лагеря возвышалась большая сторожевая башня, из которой несколько солдат с пулеметами внимательно следили за перемещениями заключенных, готовые пресечь любую попытку к бегству; бежать у них на глазах было абсолютно невозможно.

Начал моросить дождь. По небу низко плыли тяжелые черные тучи. Внезапно резко усилился ветер, и с неба посыпались первые крупные капли приближающегося ливня. А через две-три минуты разразилась настоящая буря. День превратился в ночь. Шум дождя и раскаты грома заглушали команды промокших насквозь эсэсовцев, нарушили неукоснительный порядок распределения, наступил полный хаос. Тут я и решился бежать.

Мы стояли в каких-то четырех метрах от забора, к которому, как я успел заметить, ток еще не был подведен. Я рванул к забору и упал перед ним на спину. Схватив руками проволоку, я попытался ее приподнять. Она слегка поддалась, и этого хватило, чтобы протиснуться под нее, в клочья разрывая о колючки одежду и до крови раздирая ноги.

Когда я уже вскочил и бросился бежать, по левому плечу ударило что-то очень острое и горячее. Удар едва не свалил меня с ног, но я, спотыкаясь и раскачиваясь на бегу, несся прочь от колючей проволоки и скоро скрылся в темной стене дождя. Потом я очутился на какой-то дороге, увидел вдалеке огни домов. Плечо горело, вся рука стала горячей и липкой. Я собрал остатки сил, чтобы не упасть, доковылял до ближайшего дома и постучал в дверь. Будь что будет.

Дверь быстро отворилась, и я упал на руки чрезвычайно удивленного человека средних лет.

— В чем дело? — спросил он по-немецки и помог сесть на скамейку в прихожей.

Задыхаясь, я сказал ему о своем побеге Он посмотрел на мой окровавленный пиджак, затем приподнял меня и. не сказав ни слова, отвалок на кухню, где разрезал острым ножом швы, оторвал рукав пиджака, а потом наложил жгут и вытер кровь. Закончив возиться со мной, он взял телефонную трубку и сказал несколько слов. В полуобморочном состоянии я не только не мог понять, о чем он говорил, но даже не думал об этом. Мне стоило громадных усилий не потерять сознание.

Хозяин дома приготовил чай с медом, я сделал несколько глотков. Немного полегчало. Через час на кухне появился седовласый человек с докторским чемоданчиком. Немцы молча переглянулись, доктор предложил хозяину отвести меня в подвал. Там меня уложили на койку, доктор наполнил шприц, сделал мне укол и велел считать до двадцати. На счете «пять» я вырубился.

Проснулся я утром в койке с рукой на перевязи. Рядом в кресле расположился хозяин. Убедившись, что я проснулся, он взял со стола три пули и протянул их мне:

— Это вытащили из твоего плеча, мой мальчик…

— Вы меня сдадите? — безнадежно спросил я.

Хозяин нахмурил лоб и брезгливо отмахнулся:

— Об этом не беспокойся! Я немец, но нацистов не переношу! — И он коротко поведал о себе: все три сына погибли на службе в вермахте, жена умерла в сороковом, а вытащивший из меня пули седовласый человек — его родной брат, отличный хирург. Кто он сам? Не важно. Для нас обоих лучше ничего не знать друг о друге…

Я оставался в подвале. Хозяин кормил меня и бережно помогал разрабатывать плечо. А я не мог не думать о страшной опасности, которой его подвергаю. Ведь я уже достаточно окреп, чтобы покинуть его дом.

На пятый день я прямо спросил его, что мне делать. Конечно, следовало возвращаться в Польшу, но выбраться из Германии без документов не представлялось возможным. Так и не ответив на мои вопрос, хозяин ушел, а когда вернулся в подвал с моим обедом сказал, что у него родилась идея. Он дал мне пятьдесят марок и пачку немецких сигарет и снова исчез, пообещав, что скоро вернется.

Вернулся он с форменной железнодорожной фуражкой и мусорным веником. А идея заключалась в том, чтобы отвезти меня на станцию и посадить на поезд в Польшу в качестве носильщика и уборщика.

Когда мы поднялись, чтобы отправиться на станцию, я стал умолять его назваться, чтобы я оставшуюся жизнь мог вспоминать спасшего меня человека. После долгого раздумья он назвал свое имя, и я со слезами на глазах обнял Франца.

Франц отвез меня на станцию на своей машине и без особых затруднений посадил на поезд. Как только состав тронулся, я принялся рьяно исполнять свои служебные обязанности. Очень сомневаюсь, что на железных дорогах Германии когда-нибудь работал столь прилежный уборщик, не оставлявший ни пылинки, ни соринки в самых укромных уголках вагонов.

Моей единственной проблемой был кондуктор. Я ехал без документов, но не опасался эсэсовцев и полицейских. Немцы всегда питали уважение к форме, так что фирменная фуражка в сочетании с веником вполне могли заменить удостоверение. Спасибо Францу! Другое дело кондуктор. Он должен знать всех, кто работает в поездной бригаде, и я мог только догадываться, что может случиться при встрече с ним. Благодаря всевозможным ухищрениям и просто везению я умудрился избежать такой встречи вплоть до самой Польши. Но когда мы подъехали к городу Кельце, он все-таки поймал меня. В проходе скопилась масса народа, и я, сделав вид, что не слышу окрика кондуктора, пошел дальше. Он схватил меня и неимоверно долго крыл отборнейшими польскими ругательствами. Я не сразу сообразил в чем дело: кого-то в вагоне вырвало, и я должен убрать за ним. Я немедленно извинился перед кондуктором и, как только он меня отпустил, с энтузиазмом бросился выполнять свои обязанности. Наверное, никто еще не убирал блевотину с таким облегчением. От радости я смеялся,