Беглец из преисподней - Бернард Липман

Как только стемнело, я высадил окошко и повторил свой старый трюк: высунул ноги, протиснул плечи и спрыгнул с поезда. Мне снова повезло, и, хотя я несколько раз перекувыркнулся, обошлось без серьезных ушибов и повреждений. Воистину удача не покидала меня.

Ночь я бродил в поисках людей, а когда начало светать, увидел пасущихся на выгоне коров. Пройдя вдоль забора, я вышел на тропинку к маленькому кирпичному домику, приютившемуся среди сосен на краю поляны. Я просидел у тропинки довольно долго, размышляя, что делать дальше. В конце концов, голод взял верх над осторожностью, и я подошел к домику. Залаяла собака. Опрятный заборчик, калитка, табличка с фамилией хозяев: Мюллер.

Дверь отворила очень приятной наружности немка в скромном домашнем платье. Пышная, с уложенными на макушке косами, она казалась олицетворением сельской простоты и открытости.

Я знал немецкий достаточно прилично, чтобы поддержать разговор, но побаивался за свой еврейский акцент, поэтому заговорил по-польски. Она не поняла ни слова, пришлось перейти на немецкий, но говорить как можно медленнее, чтобы скрыть выговор. Я назвался поляком, отработавшим на немецких фермах. По плохому здоровью меня отпустили домой, куда добираюсь попутками. Мою историю немка приняла без вопросов и пригласила в простой, но очень опрятный дом. Пока мы беседовали, я разглядывал развешенные в маленькой гостиной семейные фотографии, а потом она повела меня на кухню, где приготовила завтрак из капусты, жареного лука и бекона. Пока я утолял голод, хозяйка рассказала о трех своих сыновьях в армии, об одном из них, убитом при вторжении в Польшу. Рассказывая о них, она не могла сдержать слез. Она призналась, что я напоминаю ей погибшего сына. Она бы оставила меня в своем доме, но ее муж, который работает на заводе боеприпасов, человек очень строгий, добровольно сотрудничает с СС и вряд ли одобрит такой поступок жены.

Я спросил фрау Мюллер, не поможет ли она мне вернуться в Польшу. Она проводила меня на вокзал, купила билет и дала немного денег.

По дороге домой меня то и дело охватывал страх, но обошлось без происшествий. Как же трудно отвлечься от мысли о доме! В Варшаве у меня абсолютно никого и ничего не осталось. Но когда некуда идти, казалось естественным вернуться в гетто. И я, шестнадцатилетний, оставшийся без семьи и родного дома, почти полностью лишенный любых надежд, все-таки туда вернулся, чтобы как-то жить дальше.

В гетто пало еще хуже, чем было, если это вообще возможно. На улицах меньше прохожих, но больше нищих, умирающих, мертвых. Живые люди похожи на бледные тени. Просто невероятно, какие страшные перемены произошли здесь за годе небольшим.

Но при виде знакомых с детства улиц я все равно испытывал непонятный душевный трепет. Каждый закопченный, выгоревший дом, каждая сохранившаяся стена были для меня частицей памяти о моей Варшаве, ниточкой, которая связывала меня с навсегда ушедшими людьми.

Бесцельно побродив по улицам более часа, я решил зайти в нашу квартиру. Хоть я и знал, что там для меня ничего не осталось, меня все равно неудержимо тянуло туда.

Разбитая входная дверь висела на одной проржавевшей петле. Внутри все разломано и разбросано. Обломки мебели, несколько треснувших тарелок. В одной из комнат на полу я нашел горстку измятых и порванных семейных фотографий, поднял одну, сохранившуюся лучше других. Четверо смотрели на меня, улыбались мне с фотографии. Теперь я остался один. Я уронил снимок на пол, сел и заплакал.

Оставаться здесь я больше не мог и пошел дальше в надежде встретить кого-нибудь из оставшихся в живых соседей или старых знакомых. Обойдя несколько квартир, я убедился, что никого не встречу: либо жилище было разгромлено и разграблено, как наша квартира, либо в нем поселились новые, незнакомые мне люди.

Я снова пошел по улицам. Вот ресторан, где я когда-то славно поужинал на дармовщинку. Улица серая и грязная, как и все вокруг. В десятке метров от входа прямо на дороге два трупа. Но люди входят в ресторан и выходят. Из чистого любопытства я тоже решил зайти. Народу полно. Едят, пьют, смеются. В углу играет маленький оркестр, много женщин, явно доступных за определенную плату.

Подошел официант, но мне беглого взгляда на меню с ценами оказалось достаточно, чтобы тут же покинуть этот островок прежней варшавской жизни.

Я еще немного побродил по городу, пока наконец не нашел квартиру своего знакомого по имени Генрик. Когда я постучат в дверь, уже наступила ночь, над головой сияли звезды. Никто не ответил, я постучал громче и тоже без толку. Я обошел вокруг дома, чтобы заглянуть в окна на первом этаже. В темноте квартиры я различил чье-то лицо.

— Генрик, Генрик! Это ты? Открой, это я, Беник Липман.

Лицо исчезло, а через несколько минут дверь распахнулась, Генрик вышел и крепко обнял меня. Мы не были лучшими друзьями, но теперь найти в этом городе кого-то из своего прошлого живым было едва ли не чудом.

Сидя в квартире Генрика, мы наперебой рассказывали друг другу свои горестные истории. У него немцы тоже забрали всю семью, он, как и я, остался один. Впрочем, после некоторого колебания Генрик добавил, что теперь у него есть товарищи — он связан с группой сопротивления, и они находятся в контакте с польскими группами по ту сторону стены.

Из всего, что я узнал за последний год, это была самая волнующая, потрясающая весть. Сама мысль о том, что евреи могут наносить удары нацистам, мстить им за убитых родных и друзей, приводила меня в трепет, заставляла сильнее биться сердце. После всего, что я видел, за смерть даже одного эсэсовца стоило заплатить любую цену. Я сказал Генрику, что мечтаю присоединиться к группе. Он пообещал на следующий день взять меня на встречу со своими товарищами.

Наутро мы поделили с Генриком немного хлеба и сухофруктов и направились к разрушенному зданию, через которое он переходил на другую сторону. Перед тем как выйти из гетто, Генрик снабдил меня удостоверением личности и стал полчком по имени Ромек Гимелевский, двадцати одного года. Мне-то было всего шестнадцать, но пережитое оставило свои след, и я запросто мог сойти за двадцатилетнего.

То, что дома у Генрика хранились польские паспорта, произвело на меня сильное впечатление: мой друг был в самой гуще борьбы и не безоружен. О своей подпольной работе он говорил с таким энтузиазмом, что моя решимость принять в ней участие становилась все сильнее и сильнее.

Мы вышли из гетто и