Беглец из преисподней - Бернард Липман

Сойдя с поезда в Кельце, я быстро добрался до расположенного неподалеку Сендзишува. Вообще-то я собирался в Варшаву, но потом решил попытать счастья с паном Мариновским.

В конторе компании ничего не изменилось. Пан Мариновский сидел за столом и пил чай. Увидев меня, он так удивился и обрадовался, что закашлялся и чуть не захлебнулся. Он вскочил и крепко меня обнял.

— Беник, дорогой мой, — сказал он, откашливаясь и утирая слезы, — вот уж не думал, что снова встречу тебя в этой жизни. Не знаю, как тебе это удалось, но я счастлив вновь тебя видеть.

Я тоже был несказанно рад встрече и рассказал пану Мариновскому о своих приключениях. Он тут же предположил, что я нуждаюсь в работе и жилье. А я заверил его, что буду рад снова у него работать.

— Будь спокоен, Беник, работу тебе найдем и место тебе будет, где сможешь остановиться. У нас больше нет еврейских рабочих, нет и облав. Осторожность, конечно, не помешает, но все будет в порядке.

Забрезжила надежда. Может быть, здесь закончатся мои мытарства, может быть, вот оно, безопасное место, где я смогу переждать до конца войны. Если она когда-нибудь закончится.

Мне тут же дали работу — складывать бревна во дворе. Поначалу сильную боль причиняло продырявленное пулями плечо, но, когда Мариновский узнал об этом, он велел мне не усердствовать. А вечером дал рекомендательное письмо к одному из своих каменщиков, которому доверял. У этого человека я мог спокойно остановиться. Перед моим уходом Мариновский опять обнял меня и повторил, как рад моему возвращению, как ценит мое мужество, как будет приятно вновь услышать мои задушевные песни.

И как мне стало тепло на сердце от его слов!

Каменщик, простой, славный человек, жил в крепком кирпичном доме, который сам построил. От пана Мариновского он уже знал, кто я такой на самом деле, и в первый же вечер с сочувствием расспрашивал о моих несчастьях и похождениях. Он был поражен услышанным и дал мне понять, что в его доме мне ничто не угрожает.

Скоро я втянулся в новую, спокойную жизнь. Плечо быстро заживало, работа на свежем воздухе и хорошая еда быстро восстанавливали силы. Я просто наслаждался тем, что жив.

Так продолжалось около двух недель. А потом небольшими группами стали наведываться подростки из гитлерюгенда. Эти тринадцати-четырнадцати-летние мальчишки шныряли вокруг и совали носы во все, с чудовищной подозрительностью задавая неудобные вопросы. Двое из них, кое-как говорившие по-польски, стали интересоваться у рабочих, не видали ли они здесь евреев.

— Всех евреев выловили. Ни одного не осталось, — не задумываясь ответил я.

То ли что-то в моем тоне, толи моя внешность вызвали подозрение подростков, и они стал выспрашивать подробности — обо мне и моей семье. Выручил пан Мариновский, который оказался поблизости и заверил юных нацистов, что я чистокровный поляк и к тому же его родственник. Это удовлетворило мальчишек, и они ушли.

Я расценил этот инцидент как предупреждение. Сейчас обошлось, но наверняка придут другие, и это принесет всем нам беду. Я сказал пану Мариновскому, что мне, как ни печально, лучше вернуться в Варшаву, где еще остались друзья моей семьи — поляки, на чью помощь мне можно рассчитывать.

Мариновский расстроился, но согласился, что это, пожалуй, будет правильным выходом. Сказав это, он добавил, что в любое время с радостью примет меня обратно. На следующий день он исхитрился раздобыть все необходимое для безопасного путешествия в Варшаву — и билет, и надежные документы на польское имя. Тепло попрощавшись с другом, я спокойно сел в дневной варшавский поезд.

Поезд шел почти целые сутки и прибыл в Варшаву на рассвете. Когда я вышел в город и не спеша двинулся по просыпающимся улицам столицы, меня вновь поразило ощущение почти нормальной жизни. Заполнялись покупателями рынки, где торговали всем, что душе угодно, сновали грузовики и повозки с товарами. Обыденная варшавская жизнь, почти как прежде, и от этого пережитое казалось чем-то очень далеким и нереальным.

Что бы я ни говорил пану Мариновскому о друзьях-поляках, единственными, к кому я мог обратиться, оставались супруги Юркевичи. Пани Юркевич была одной из клиенток моего отца. Во время своих много численных визитов к нам она сблизилась с мамой, обе супружеские пары нередко ужинали вместе и стали друзьями. Пан Юркевич, милый сердечный человек, был помощником управляющего в большом универмаге. Несмотря на свой печальный опыт с семейством Врона, я надеялся, что Юркевичи не изменились.

Жили они в той чистой части города, которую давно облюбовали аристократические семьи Варшавы. Опасаясь слишком любопытных глаз соседей, я, прежде чем подойти к их дому, покружил на почтительном расстоянии от него и выждал, пока никого не будет поблизости.

Когда я постучал в дверь, пани Юркевич долго подозрительно переспрашивала «кто там» и, отворив, не сразу меня узнала. Только внимательно присмотревшись, она оцепенела от изумления, а потом крепко обняла меня и пригласила войти.

Мой рассказ об ушедших навсегда ее друзьях, о моих мытарствах сильно ее расстроил. Тем не менее мой вопрос, могу ли я найти у них временное убежище, застал ее врасплох — надо посоветоваться с мужем, который вернется к ужину. Что ж, такие решения принимались сейчас непросто…

Пани Юркевич накормила меня и предложила прилечь, что оказалось очень кстати — я действительно очень устал и проспал до прихода пана Юркевича.

— Я мог ожидать чего угодно, но встретить в эти дни сына пана Липмана… — сказал он с доброй улыбкой, — это… это просто невероятно. Для меня большая радость принять тебя в своем доме.

Итак, все разрешилось. Друзья-поляки не прогнали меня, хотя я не имел права их упрекнуть, если бы такое случилось. От моих слов благодарности пан Юркевич отмахнулся:

— Сам знаешь, времена нынче опасные, но мы придумаем, как тебе помочь.

За ужином мы взвесили все «за» и «против» и окончательно решили, что я остаюсь у Юркевичей. Если никто из соседей не видел меня входящим в квартиру, есть надежда, что о моем пребывании здесь никто и не пронюхает. Надежда, но отнюдь не уверенность. И первые дни мы сильно нервничали. Пани Юркевич строго-настрого наказала избегать малейшего шума, когда я остаюсь в квартире один, даже не спускать воду в туалете. Пан Юркевич периодически делал вылазки, чтобы как бы ненароком ни слушать, что знают соседи Через две-три недели мы почувствовали себя свободнее, и наш быт понемногу устоялся. Я помогал пани Юркевич в домашних делах. Вечерами играли в шахматы. Раньше