Беглец из преисподней - Бернард Липман

когда я не пошел к своим, а заночевал в бараке, меня разбудило утром ощущение ужаса, ледяного озноба, которое я уже испытал в Сендзишуве. Весь день я работал, постоянно оглядываясь по сторонам. Петь в обед я не смог, пришлось извиниться, сказавшись больным. А я был болен, болен предчувствием

Закончив работу, я помчался в дом Ноймана. Однако там все было благополучно, и после ужина и вечера с родными я счел свои тревоги напрасными. И зря.

Около десяти утра работа на стройке была прервана свирепыми криками на немецком и лаем собак. К стройплощадке бежали десятки эсэсовцев, рвались на поводках немецкие овчарки, черные, как эсэсовские мундиры. Немцы окружили площадку и приказали всем еврейским рабочим выстроиться. Я видел слишком много облав в Варшаве, чтобы не понять, что происходит. А рабочие из местных, впервые попавшие в лапы эсэсовцев, не ведавшие, чем им это грозит, пытались протестовать. Не обращая внимания на их крики, два офицера быстро прошли в контору Мариновского и вывели его на площадку.

Несколько эсэсовцев шли между рядами рабочих и выхватывали из строя то одного, то другого. Огромного роста солдат СС остановился напротив меня. Он сверлил меня взглядом голубых глаз и казался мне не человеком, а каким-то скандинавским богом, который спустился на землю забрать меня. Он так и сделал: шагнул вперед, схватил меня и выволок из строя. В этот момент за меня неожиданно вступился пан Мариновский. Он стал говорить солдату, какой я хороший рабочий, как много приношу пользы Германии. Не говоря ни слова, скандинавский бог повернулся к моему защитнику и дважды сильно ударил его по лицу. У Мариновского носом пошла кровь.

Подошел один из офицеров и, обращаясь к солдату, спросил, что происходит. Тот, вытянувшись по стойке «смирно», доложил:

— Этот человек, — он указал на Мариновского, — защищал грязного еврея.

— Что он сказал? — спросил офицер.

Солдат повторил слова Мариновского обо мне.

Офицер жестом приказал мне встать обратно в строй. Солдат двинулся дальше, периодически останавливаясь перед очередной жертвой, а пан Мариновский попытался поблагодарить офицера:

— Побольше бы таких работников, как этот еврей, мы бы закончили вдвое быстрее.

Нацист только пожал плечами и ушел.

В этот раз они забрали около шестидесяти человек. Когда я спросил Мариновского, куда их увезли, тот с каменным лицом ответил: вряд ли кто-то из них уцелеет…

Ночь я провел в бараке, а на рассвете поспешил в лес к Нойманам.

Уже около дома я почувствовал неладное. Обычно даже в такой ранний час сюда доносились звуки с кухни, хлопанье дверей, голоса домочадцев. Сейчас стояла мертвая тишина.

Я взлетел по лестнице, обежал все комнаты. Дом был пуст. Еще раз заглянув в спальни, я спустился на первый этаж и вдруг услышал тихий плач. На кухне я нашел пана Ноймана — он молился. Когда я вошел, он поднял на меня глаза и зарыдал.

Немцы ворвались в дом среди ночи и забрали всех, кроме него. Его просто не заметили. Маме и Сале тоже несказанно повело: вчера они ушли погулять и не вернулись. Вот и все, что я узнал от Ноймана.

Я выбежал из дома и помчался по лесной дороге в город, стучал во все двери в округе, но маму и сестру никто не видел. Наконец в маленьком домике на окраине Сендзишува я нашел женщину, которая их знала. Когда я назвался, миниатюрная блондинка, чем-то похожая на мою мать, побледнела и перекрестилась.

Она пригласила меня войти в дом и усадила на стул. Мое сердце застучало, как молот, перехватило дыхание.

— Прости, мальчик. Я должна сообщить тебе самое тяжелое…

— Откуда вы знаете, что это были они? — закричал я, хватая ее за плечи.

Она приблизила залитое слезами лицо ко мне.

— Мой муж работает у Нойманов. Я встречала там твою мать

Я закрыл глаза и закачал головой словно в молитве.

— Вчера днем немцы хватали всех подряд, — продолжала она. — Когда они пытались оттащить твою мать от сестры, сестра начала кричать, вырвалась от немца и побежала к матери. Немец вытащил пистолет и выстрелил ей в спину. Твоя мать пыталась заслонить ее, и немец застрелил ее тоже.

Слезы потекли по моим щекам, я почувствовал, что задыхаюсь. Женщина обняла меня и прижала к себе, как ребенка.

— Они ушли, Бернард, они обе ушли, — очень тихо сказала она, — Бог мне свидетель, я не стала бы выдумывать такое… Они ушли навсегда…

Я зарыдал. Не в силах контролировать себя я сжал ее в руках. Горе переполняло меня. Вернувшись на стройку, у рассказал пану Мариновскому о смерти родных. Он сделал для меня единственное, что мог, — дал какую-то легкую работу в конторе до конца дня.

На следующий день эсэсовцы вернулись и забрали всех оставшихся еврейских рабочих, в том числе и меня.

Глава 9

Облава и загрузка в товарные вагоны были мне хорошо знакомы. Разве что на этот раз в толпе на вокзале народу было поменьше, едва ли набралось триста-четыреста человек.

Нас запихнули в четыре вагона для скота, которые, очевидно, были частью состава, сформированного в разных городах по пути в Сендзишув. Вагон, куда я попал, явно не мыли после прошлого использования. Страшно воняло мочой и экскрементами, и это помимо обычной духоты и страха. На сей раз окна были забраны железными решетками, и после быстрой проверки я отбросил мысль о попытке выбраться через них из вагона.

Сначала поезд двигался очень медленно, потом набрал скорость. Люди вокруг меня плакали и спрашивали друг друга, что нас ожидает, Любой слух с телеграфной скоростью распространялся по вагону и не вызывал ни малейшего недоверия или сомнения… Отравят газом. Расстреляют. Похоронят заживо… Но были и такие, кто отвергал подобные предположения, кто продолжал верить в благополучный исход. Такие были.

После многочасовой дороги с маневрированием, заездами на запасные пути, перетасовкой вагонов состав окончательно остановился, двери раскрылись. В прежних моих этапах у нагонов толпились эсэсовские солдаты, которые прикладами выгоняли людей из вагонов. На сей раз было иначе. Немцы кричали, но почти беззлобно, так, для порядка. Солдаты даже помогали людям спуститься из вагона, только поторапливали, добавляя, что их там ждут.

Мальчик лет десяти остановился у вагона и сел на землю. Офицер поспешил к нему.

— Вставай, мальчик, мы должны поторопиться! — голос офицера был теплым и сочувствующим.

— Вы забрали моих родителей, — кричал мальчик сквозь слезы. — Я ненавижу вас! Ненавижу!

— Твоя мама ждет в машине, давай поторапливайся! — посмеивался нацист.

Мальчик, поверив, что все налаживается, встал и присоединился к