Беглец из преисподней - Бернард Липман

Около шести утра и слышал, как пан Врона встал и прошел на кухню. Через несколько минут я присоединился к нему. Вошла хозяйка и начала готовить завтрак. Я сидел за столом и смотрел, как она поджаривает ломтики свинины и заливает их яйцами. Пан Врона отхлебнул водки прямо из бутылки, съел свою яичницу и ушел. Мне все это время никто не сказал ни слова, будто меня там не было.

После ухода пана Вроны я решил, что и мне пора исчезнуть. Пани Врона предложила мне чаю, но я отказался, опасаясь, что он может быть отравлен.

Я быстро спустился по лестнице и вышел на улицу, но не успел дойти до угла, как громкий голос по-немецки приказал мне остановиться. Повернувшись, я увидел трех эсэсовцев на мотоцикле с коляской. Они жестом подозвали меня. Проклиная семейство Вронов и свою идиотскую мысль обратиться к ним за помощью, я покорно подошел к немцам.

Один из немцев слез с мотоцикла и кулаком ударил меня в лицо. Я упал, и все трое принялись молча избивать меня ногами. Потом они швырнули меня, истекающего кровью, теряющего сознание, в коляску, и один из них отвез меня в местное отделение СС, где прежде располагалась польская полиция. Первым делом меня отвели в просторный главный зал, где прежде сидел за стойкой дежурный сержант. Вместо него меня встретил коротким ударом по лицу офицер СС. Я упал.

Когда я, шатаясь, поднялся на ноги и умудрился принять стойку «смирно», офицер пролаял предъявляемое мне обвинение: еврей с фальшивыми документами совершил акт саботажа, — и добавил, что я дорого заплачу за это. После чего меня отвели в каморку, приказали сесть на скамью и ждать. В полной уверенности, что меня сейчас застрелят, я мысленно читал кадиш.

Через полчаса, однако, вошел эсэсовец и велел мне отправляться в гетто. Что делать со мной, решат позже. Я не мог поверить своей удаче и поспешил к ближайшим воротам в гетто, пока нацисты не передумали.

Это был единственный случай, когда я прошел и гетто через ворота. Улица здесь была перегорожена двумя рядами колючей проволоки на столбах, вмурованных в полосу цемента. Ворота охраняли несколько солдат и полицейские — немецкий, польский и еврейский.

У ворот гетто я стал свидетелем сцены, ставшей для меня квинтэссенцией всего нечеловеческого, сатанинского ужаса происходящего.

Немецкий полицейский разговаривал с очень красивой еврейской девочкой, светловолосой, лет десяти. На ней было поношенное голубое платьице с обязательной для евреев нарукавной повязкой со Звездой Давида. Немец вытащил из кармана леденец и протянул ребенку. Я был достаточно близко, чтобы услышать: «Ты очень красивая девочка. Похожа на мою дочку дома, в Мюнхене». Он еще несколько минут ей что-то говорил, а польский и еврейский полицейские молча слушали. Когда девочка показала немцу свой пропуск на выход из гетто, немец сказал ей, чтобы она возвращалась через эти же ворота, тогда у нее не будет никаких проблем.

Вдруг поляк шагнул вперед. «Нам ни к чему проблемы с этими жидовскими отбросами. У нас из-за них будет масса неприятностей». Сказав это, он приказал еврейскому полицейскому поднять крышку канализационного люка. Никто, включая немца и девочку, не сдвинулся с места. Увидев, что еврейский полицейский не собирается выполнять его приказ, поляк подошел к люку и сам открыл крышку. Затем он быстро повернулся, схватил девочку и швырнул ее в черную дыру. Крик ребенка, глухой удар, и — мертвая тишина. Тогда немец вытащил пистолет и три раза выстрелил поляку в спину. Пройдя мимо трупа, он выругался, затем повернулся к еврейскому полицейскому и приказал ему вытащить девочку из люка.

Пока разворачивалась эта сцена, через ворота ни кто не успел пройти, а после выстрелов собрались не большая кучка народа. Вытащить девочку сразу не удалось, пришлось искать лестницу. Когда ее принесли, еврей-полицейский спустился в люк и поднял на поверхность безжизненное маленькое тело. Немец бережно взял мертвую девочку из рук еврейского полицейского и положил ее возле стены у ворот гетто. Затем приказал еврею найти ее родителей…

Я вернулся в нашу квартиру и оставался там еще несколько дней. Однажды вышел подышать свежим воздухом и почти сразу попал в облаву. Вместе с несколькими еврейскими парнями меня погнали на ту же самую Мурановскую площадь, откуда начался путь в мой первый концлагерь.

Вокруг меня кричали, стонали и плакали оторванные друг от друга матери и их дети, мужчины пытались пробиться к своим семьям, громкоговорители выкрикивали приказы немцев. Охранники и полицейские орудовали прикладами, выстраивая людей соответственно принятому у нацистов порядку. Каждый из нас должен был пройти мимо офицера, который, едва взглянув на человека, показывал налево или направо. Со временем я узнал: направо — означало жизнь. Меня отправили налево. Через несколько минут, однако, я по наитию решил перебраться в другую толпу. Это заметил еврейский полицейский, который, нанеся мне несколько тяжелых ударов, отправил меня обратно.

Примерно через час нас выстроили и пересчитали. Один офицер подписал какую-то бумагу и отдал ее другому, который повел нас к грузовикам. Нас отвезли на железнодорожную станцию, где выгрузили возле товарных составов и снова пересчитали. Затем солдаты принялись заталкивать нас в уже знакомые мне вагоны, по сто человек в каждый. Была подписана и передана сопровождающему поезд офицеру новая бумага — что-что, а порядок немцы знали…

Снова я оказался в тесной толпе стонущих людей, пропахших потом и страхом, среди утративших надежду мужчин, отчаянно цеплявшихся за мало-мальски знакомых, среди рыдающих женщин и охрипших от крика детей. Меня снова ждал страшный нацистский лагерь.

На этот раз я знал, что будет дальше, и молча стоял, зажатый своими несчастными попутчиками. Осмотревшись, я обратил внимание на маленькое квадратное окно в углу вагона, забитое тонкими деревянными планками. Может быть, их удастся оторвать? До окна было не слишком далеко, но, пробиваясь к нему сквозь плотную толпу, я получил такую порцию ругательств в свой адрес, что другому хватило бы на всю жизнь. Добравшись до окна, я обо что-то споткнулся. С великим трудом умудрился нагнуться и не поверил своей удаче: у меня в руках оказалась небольшая доска, которой я тут же принялся отбивать планки на окне,

Стоящие рядом со мной арестанты сообразили, что я делаю, и перепугались — отвечать за содеянное придется всем. Они требовали, чтобы я прекратил взламывать окно, и на несколько минут вагон превратился в настоящий бедлам. Люди не понимали, что происходит на самом деле, но паника нарастала. Потом внезапно шум стих, все успокоились,