Беглец из преисподней - Бернард Липман

Холодной ночью мы вышли из дома и, прижимаясь к домам, чтобы какой-нибудь поляк не выдал нас немцам, двинулись из города. Только в открытом поле мы позволили себе немного отдохнуть. Мама шла намного медленнее нас с Салой, приходилось то и дело останавливаться, чтобы она не отстала. Я видел, что мама очень напугана, она часто принималась плакать и причитать о безнадежности нашего положения. Я успокаивал ее, старался вернуть ей надежду, но тщетно. Думаю, если бы мы с Салой наотрез не отказались уйти без нее, она бы осталась со стариками, дожидаясь неизбежного конца.

Ближе к рассвету нам встретилась группа евреев и, желая их предостеречь, мы рассказали им, что творится в Водзиславе. Они обреченно пожали плечами: от судьбы не уйдешь, какая разница?

К утру мы дошли до окраины Сендзишува. Этот город был побольше Водзислава, здесь была железнодорожная станция. И главное, здесь работали какие-то предприятия, где могла подвернуться работа.

Войдя в город, я стал стучать в каждую дверь с мезузой. И снова мне здорово повезло: не прошло и часа, как мы познакомились со славной семьей Розенталей, у которой был магазин, а при нем просторная квартира. Они отнеслись к нам с большим сочувствием и согласились приютить, пока мы не устроимся в городе. Из рассказов Розенталей я понял, что пока мы опережаем нацистов, пусть всего лишь на шаг. Немцев в городе много, все ограничения для евреев действуют, регистрация обязательна, но массовые облавы еще не начались. Надолго ли?

После регистрации в здешнем отделении Общины меня назначили на работу в местной строительной компании, укомплектованной евреями из Сендзишува и Водзислава. На ночь всех рабочих отпускали по домам.

Через несколько недель меня внезапно охватило ужасное предчувствие. Однажды утром я проснулся от пронизавшей все тело дрожи. Перед глазами, как живые, стояли дедушка и бабушка. Видение? Страшное предчувствие? А чего хорошего можно было ожидать в те дни для стариков евреев в маленьком польском городке?

Той ночью после смены я поехал не к своим, а с рабочими из Водзислава. Спрыгнув с грузовика, я помчался к дедушкиному дому. Дверь нараспашку, я вошел. Темнота. Я зажег масляную лампу и увидел, что дом пуст и разграблен. Обломки мебели, разорванные фотографии и картины, битая посуда. И ни души…

Я бросился к жившим неподалеку друзьям наших стариков. Их дом тоже был разгромлен и разграблен. И пуст. Я пошел в соседний польский квартал, чтобы найти хоть кого-нибудь, кто видел, как забирали моих родных. Свидетели нашлись и посмеялись надо мной. Туда жидам и дорога!

В Водзиславе мне нечего было больше делать. Надо было спешить к моим — страшно подумать, что будет с мамой, когда она узнает про дедушку и бабушку. Ведь она уехала из Варшавы, чтобы провести последние дни с ними… Шагая в темноте по грязной дороге в Сендзишув, я думал, как я сообщу ей страшную весть. И за пять часов дороги так ничего и не придумал. Что я скажу маме? Как она перенесет это?

Перед домом Розенталей я остановился, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. И тут же ко мне подбежал знакомый рабочий: «Веник, твоих матери и сестры у Розенталей нет!» Волосы у меня на голове встали дыбом. Я бросился к дому. Дверь в магазин была открыта. Внутри никого — ни моих, ни хозяев. Я бегал по дому, громко выкрикивая имена — вдруг кто-то отзовется. Спрятались, боятся выйти и нарваться на немцев. Замолкал на секунду и снова кричал, не желая утратить последнюю надежду.

Встало солнце. Я сидел на пороге дома Розенталей и плакал

Мимо прошла польская пара средних лет. Мужчина на ходу бросил «Не плачь, мой мальчик. Завтра ты умилишь своего Авраама! Нечего плакать, малыш!» Они громко заржали своей шутке и ушли. А я остался плакать.

Вернувшись тем утром на работу, я почувствовал себя одиноким как никогда в жизни. Мысли о маме и Сале, желание вернуться к ним, быть с ними оставалось единственным, что поддерживало меня, давало цель и смысл моего существования все долгие месяцы в трудовом лагере на Висле, а потом в Сибири, во время всех моих удавшихся побегов. Теперь мама и Сала ушли, ушли навсегда. Мною овладела страшная усталость, потребовались все мои силы, чтобы выстоять в строю на утренней перекличке.

Во время переклички меня вызвали в контору и сообщили, что меня переводят на работу в другую компанию, принадлежащую некоему Мариновскому. Я должен немедленно туда явиться.

Компания пана Мариновского, поляка, строила дом для немецких военных и их семей на окраине Сендзишува. Контора же находилась в маленьком кирпичном здании среди строительной техники, сараев, гор песка и кирпичей.

В конторе было полно народу, и мне пришлось долго ждать, пока я сумею подойти к столу хозяина. Пан Мариновский был очень крупным мужчиной с широкой грудью, большим крючковатым носом и длинными усами. Кто дружелюбная, лишенная начальственных ноток манера разговаривать с людьми вызывала доверие Поэтому, наверное, стоя перед его столом с шапкой в руке, я не просто доложил о своем прибытии, но и рассказал об исчезновении моей семьи этим утром. Должно быть, не смог вовремя остановиться. Когда я закончил, в моих глазах вновь стояли слезы.

Я понимал, что переступил границы дозволенного. Однако пан Мариновский с неожиданной теплотой выразил свою симпатию незнакомому еврейскому парню. Он понимает тяготы времени, и, пока я у него работаю, он сделает нее возможное, чтобы меня защитить.

До сих пор еще ни одна живая душа не приняла никакого участия во мне. Слова нового хозяина прозвучали для меня столь неожиданно, что я, пытаясь поблагодарить его, забормотал что-то невнятное. «Когда мне выходить на работу?» — спросил я. «Можешь завтра, а пока отдохни и осмотрись».

После бессонной ночи я чувствовал смертельную усталость, но забыться не давало горе утраты самых близких людей. Я повалился на груду песка в надежде хоть ненадолго уснуть — сон не приходил, перед глазами стояли лица мамы и Салы. Я поднялся и бесцельно пошел, почти побежал по улице. Постепенно этот бег отчаявшегося человека стал обретать смысл: я расспрашивал прохожих, есть ли в округе еврейские дома.

На мои расспросы на удивление доброжелательно откликнулся встречный пожилой поляк. Да, один такой дом поблизости есть, он принадлежит очень богатому еврея, владельцу нескольких лесопилок, которые пока еще работают. Этот дом вон в том лесу.

Пройдя около получаса по лесу в указанном поляком направлении, я вышел на широкую ухоженную поляну, посреди