Беглец из преисподней - Бернард Липман

Через час мне удалось отбить две планки. За окном замелькали еще темные силуэты деревьев. Был близок рассвет, и, чтобы успеть выбраться незамеченным, следовало поторопиться. Я стал изо всех сил колотить по последней оставшейся планке, весь взмок, от усилий онемели руки. Но сказалась закалка лесоповалом — я продолжал бить деревяшкой по деревяшке. Люди вокруг молча наблюдали за моей отчаянной борьбой, в их молчании чувствовалась безысходность.

Наконец последняя планка отлетела. Я высунул наружу голову и плечи и, убедившись, что пролезу через брешь, осмотрелся. Состав полз в открытом поле.

Я ни секунды не колебался. Подпрыгнув, ухватился за балку у потолка вагона, подтянулся и просунул ноги в отверстие. Оказавшись снаружи, я повис на его чугунной раме, ногами оттолкнулся от вагона и разжал руки.

В который раз мне повезло: состав, и без того медленный, еще и сбавил скорость на коротком подъеме. И все же от удара о насыпь у меня перехватило дыхание. Несколько раз кувыркнувшись, я очутился в придорожной канаве, где после короткого шока сел и огляделся.

Поезд уже прополз мимо и приближался к мосту через широкую реку. Какая удача — ведь я не умел плавать! Мой вагон все еще был хорошо виден: в окошке появилась вылезающая наружу фигура, потом еще одна и еще. Послышались выстрелы — охранники палили с крыш вагонов. Поезд вползал на мост, оставив на насыпи несколько неподвижных скрюченных тел…

Пройдя пару километров, я набрел на крепкий деревянный дом в чистом поле. Теперь, после нового успешного побега я все больше и больше уверовал в свою удачу, поэтому без колебаний постучал в дверь и уверенно представился Бернардом Лапинским.

Фермер оказался весьма дружелюбным и пригласил меня войти. После беглого взгляда на мои кровоточащие раны и ссадины он проникся ко мне сочувствием, хотя поначалу не хотел верить в мою версию прыжка с поезда. Разумеется, я твердо стоял на том, что я поляк, пострадавший от нацистов. Видимо, он и сам их не очень любил, поэтому сочувствовал мне, и мы быстро нашли общий язык. Дружелюбный фермер несколько дней кормил меня здоровой деревенской едой и с добрыми пожеланиями отправил в дальнейший путь. В общем, в новые странствия я отправился отдохнувшим и с полным желудком. Ну как еще раз не порадоваться удаче!

Водзислав, куда уехали мама с сестрой, был недалеко от места моего побега. Пешком, а иногда и на попутках, со всеми предосторожностями, я за несколько дней добрался до городка, где несколько раз бывал ребенком. Я смутно помнил его деревенские улочки, и теперь они показались мне вполне мирными, почти не тронутыми войной. По крайней мере, немецкие солдаты по дороге не попадались, а местный просто одетый люд выглядел довольно приветливо.

Дверь дедушкиного дома была не заперта, и я вошел без стука. Мама сидела в гостиной со своими родителями, они спокойно беседовали. Увидев меня, она радостно вскрикнула и бросилась обнимать.

Поздоровавшись со всеми, я сел и принялся рассказывать о своих похождениях. Бабушка принесла горячий чай, крестьянский сыр, свежий хлеб. Родные, хотя и были шокированы подробностями облав, депортации, побега, так спокойно выслушали мою историю, что мне почудилось, будто я снова вернулся в нормальный мир, а мой рассказ был скорее ночным кошмаром или страшной сказкой. Я спросил о Сале. Мне сказали, что она с подругой у соседей.

Нормальная мирная жизнь с визитами к соседям, полная отстраненность от зверств оккупантов — все это казалось мне настолько невероятным, что я, рассказав свою историю, стал расспрашивать дедушку о жизни в их городке.

Дедушка, суровый педантичный человек, с коротко остриженными седыми волосами, был очень религиозным евреем. Переехал он в унаследованный от своих родителей дом в Водзиславе только несколько лет назад. О регистрации евреев и нехватке продуктов он говорил без особого интереса, будто это его и не очень касалось. Немцы его тоже мало волновали. Неподалеку стоял небольшой немецкий гарнизон, но в самом Водзиславе мало что изменилось. Судя по дедушкиному тону, у него до сих пор не было ясного представления о том, что их ожидает. Что ж, о масштабах происходящего, о смертельной беде, которая надвигается на польских евреев и уже захлестнула большие города, здесь знали только понаслышке. И не всегда верили.

Снова оказаться с мамой и сестрой не в гетто, а в нормальной человеческой обстановке было так хорошо, что я эмоционально расслабился и первые два дня ничего не делал. Разгуливал по дедушкиному дому, пил чай, беседовал с родными. Но что-то собиралось внутри меня, беспокойное, тревожное, отчего на глазах выступали слезы — накопившееся страшное напряжение требовало выхода.

На третий день пришлось пойти в местное отделение Еврейской общины, чтобы зарегистрироваться для работы. Два дня я под разными предлогами это откладывал, но Сала буквально выпихнула меня из дома. Ведь за невыполнение приказа о регистрации здесь, как и в Варшаве, грозила смерть,

После посещения Общины, после уже знакомых мне регистрационных процедур, после окриков надзирающих немцев я снова почувствовал себя тем же бегущим от нацистов мальчишкой-евреем, каким был до Водзислава. Дремотный покой городка был иллюзией, безмятежное спокойствие дедушки с бабушкой — поведением страусов, спрятавших головы в песок. Первые два дня в их доме стали для меня последними до конца войны, когда я смог хоть немного расслабиться.

В Общине меня определяли на самые разные работы, например на погрузку боеприпасов в соседнем городе, но работа была нетрудной, и на ночь я всегда возвращался в дом деда, где все мы стараниями бабушки были сыты и в кругу родных почти счастливы.

В феврале нацисты начали уничтожать еврейское население Водзислава. В городе появилась часть СС, начались систематические депортации. Тем, кого забирали, говорили, что их отправляют в трудовой лагерь в Сандомир. Никто из них обратно не вернулся. Во время облав водзиславские евреи, и мы тоже, прятались на чердаках и в подвалах. Но надолго спрятаться и спастись в маленьком городе удавалось немногим.

Нацисты, депортируя евреев, одновременно перекрывали оставшимся в городе возможность раздобыть еду. Выходить из дома стало опасно, но и в городе было почти невозможно ее найти. Надвигался голод. Всё как в Варшаве. Страшной реальностью становилось то, что мы рассказывали дедушке и бабушке, во что они не хотели верить. Горько было видеть, как любимые старики убеждаются в нашей правоте.

Когда дела стали совсем плохи, мы с мамой и сестрой решили уходить из Водзислава. Несмотря на наши отчаянные попытки убедить маминых родителей уйти