Беглец из преисподней - Бернард Липман

Возле дома возился в живой изгороди старик садовник, который сказал мне, что дом господина Ноймана теперь открыт для всех, кто нуждается в прибежище. Я тут же поднялся по ступенькам на крыльцо и подошел к открытой входной двери, сделал несколько шагов и остолбенел. В большой гостиной мама и сестра накрывали обеденный стол.

На какую-то секунду я потерял дар речи, затем с криком «Мама, мамочка!» бросился к ней. Мы обнимались и целовались так долго, что я почти забыл, где нахожусь. Просто был переполнен охватившим меня счастьем.

Как они оказались в доме Ноймана, мне, перебивая друг друга, рассказали мама и Сала. Обычно пани Розенталь по утрам сама ходила за покупками, но в тот день мама, чтобы хоть как-то отблагодарить хозяев за гостеприимство, настояла, что отправится на рынок купить свежих яиц.

Пока они с Салой были на рынке, появились эсэсовцы в сопровождении польских полицейских и начали облаву на евреев. Поскольку и мать, и сестра были светловолосыми, они сошли за полек, и их не тронули.

Несколько часов они в страхе бродили по польской части Сендзишува. В конце концов, надо было что-то предпринимать. Мама, выдавая себя и Салу за польских беженок из Варшавы, стала спрашивать встречных, не нужна ли им прислуга. Увы, никакой работы для них не нашлось. Но одна женщина сказала им про дом Нойманов, куда мама с Салой немедленно направились. Их приняли, им дали кров, обещали помочь найти меня. А тут я собственной персоной!..

Прошло несколько счастливых недель. Днем я работал у пана Мариновского, занимаясь всем на свете — от кирпичной кладки до забивания гвоздей. Хозяин пользовался у строителей большим авторитетом, поэтому, хотя поляки-десятники и выражали недовольство присутствием еврейских рабочих, нас особенно не прижимали. Мы тяжело работали по восемь часов, после чего нас распускали по домам либо оставляли на ночь в бараках.

Обычно я шел несколько километров через лес к дому пана Ноймана, чтобы разделить с мамой, сестрой и другими обитателями дома простой, но обильный ужин за изысканно сервированным столом, сопровождавшийся теплой дружеской беседой. Кроме моей семьи и пана Ноймана в ней участвовали еще трое беженцев, две женщины и мужчина. Наши вечера на прекрасной вилле, укрытой от враждебного мира густым лесом, были наполнены ощущением покоя и безопасности, что делало жизнь почти терпимой.

Однако я не мог не видеть, что стройка, где я работал, довольно скоро закончится. Что будет со мной потом? Меня это не на шутку тревожило.

Как-то после обеда я столкнулся на стройплощадке с паном Мариновским. Он остановил меня и поинтересовался, как дела. Я ответил, что счастлив иметь возможность проводить так много времени с матерью и сестрой и благодарен ему за это.

— На самом деле я люблю эту работу, пан Мариновский, — неожиданно для себя добавил я, — мне бы так хотелось работать у вас до самого конца войны.

— Нет ничего не возможного, Бернард. Я посмотрю, что можно сделать, — Мариновский широко улыбнулся в ответ. Он пошел было дальше, но снова остановился. — Мои десятники говорят, что ты хороший парень и мастер на нее руки. Это меня радует.

Мариновский ушел, а я почувствовал, как по телу разливается тепло. Впервые за время войны мою работу похвалили. Удивительно, что даже в отчаянной борьбе за выживание самоуважение что-нибудь да значит

Похвала Мариновского и другие знаки его расположения ко мне укрепили меня в решимости отплатить чем-то добрым, сделать что-нибудь для него. В тот день я работал с таким рвением, как никогда в жизни Но мне этот было мало. Мне ужасно захотелось сделать для него что-то особое, очень личное. Той ночью, когда я задумался об этом, мне вдруг пришло в голову спеть для него. То, что сейчас может выглядеть по-детски смешным, тогда показалось мне хорошим подарком Ведь в далекое уже счастливое мирное время я брал уроки пения, и у меня, говорили, был недурной голос. Почему бы не сделать приятное хорошему человеку?

На следующий день, как только наступил обеденный перерыв, я побежал в контору и попросил Мариновского о встрече. А когда мы остались одни, спросил, позволит ли он спеть ему несколько польских песен. Он вежливо ответил, что это доставит ему удовольствие, и уселся слушать.

Я прочистил горло, промычал, чтобы поймать тональность, пару нот и запел польскую лирическую песню, которая перед войной часто звучала на радио. Накануне вечером я прилежно отрепетировал ее в лесу у Нойманов и теперь, приняв, как мне казалось, приличествующую позу, уверенно тянул мелодию, ни мало не смущаясь тем, что это первое в моей жизни публичное выступление.

Закончив романс, я взялся за народные песни и успел спеть еще четыре, прежде чем Мариновский прервал меня:

— Бенин, ты когда-нибудь пел профессионально? У тебя получается!

Я честно рассказал о нескольких уроках пения, которые брал, и о своих детских фантазиях стать певцом.

— Твои песни доставили мне большое удовольствие, — сказал Мариновский, покручивая ус. — Буду рад, если ты станешь приходить каждый день в обеденный перерыв и петь. Если ты согласен, я позабочусь о дополнительном рационе для тебя.

Его предложение привело меня в восторг, и все время после обеда я мурлыкал себе под нос, расширяя свой репертуар. Наизусть я знал только несколько песен, а мне не хотелось повторяться. Вечером у Нойманов я попросил всех продиктовать мне слона песен которые они знали, и записал за мамой и паном Нойманом то, что они вспомнили. Одна из живших в доме женщин была наполовину украинкой, она добавила в мой репертуар несколько украинских несен. После ужина я ушел подальше и лес и при свете свечи вызубрил новые слова. Из-за незнакомого языка украинские дались мне труднее, но у меня была хорошая музыкальная память, так что с ними я тоже справился. Теперь дело было за слушателями.

Наверное, у меня действительно получалось неплохо, потому что через несколько дней пан Мариновский пригласил нескольких своих десятников, и вскоре мои обеденные концерты уже собирали по шесть-семь слушателей. Каждый приносил с собой свой обед и поглощал его под мое пение. Среди слушателей был и мой десятник, который давал мне после концерта дополнительные полчаса на перекус. Так сказать, артистические привилегии…

К хорошему быстро привыкаешь. Однако чувство безопасности и защищенности, которое возникло у меня от певческих успехов, все-таки не позволяло полностью расслабиться. Где-то в глубине подсознания тревожный голос нашептывал: «Это не может длиться долго…»

Однажды,