Беглец из преисподней - Бернард Липман

Глаза потускнели, ее яркая красота поблекла, пропала обычная для нее оживленность. Сестра сильно похудела, даже немного ссутулилась. Пока она говорила, ее руки беспокойно двигались, словно что-то искали и не могли найти.

Внезапно у нее перехватило дыхание, и она зарыдала. Потом бессвязно стала рассказывать о постоянном голоде, о непрерывных болях в желудке. Я обнял ее и ощутил испугавшую меня худобу. Господи, я могу поднять ее одной рукой…

Утешая Салу, я говорил, что теперь, когда я вернулся, мы все скоро переправимся в советскую зону, где начнем новую жизнь. Но она не успокаивалась: «Какая разница, где жить в рабстве? Почему не умереть у себя дома? Нам все равно не спастись, так почему ты не остался в Белостоке, чтобы спастись самому?»

Я пытался ее отвлечь, рассказывая о своей российской эпопее, и многое из пережитого уже не казалось мне таким ужасным, случалось ведь порой забавное, даже смешное. «Вот послушай…»

Но Сала ничего не слышала, только качала головой и всхлипывала. Изо всех сил я старался убедить ее, что теперь у нас появилась какая-то надежда. «Какая надежда?» — вновь зарыдала сестра и рассказала о самоубийстве Адама Чернякова и его семьи. И я понимал, каким это стало ударом для Салы, для всех близких к отчаянию евреев, старых и молодых, когда человек, бывший символом стойкости и силы для всего гетто и для нашей семьи, оказался сломленным

Мы еще долго говорили, но мне так и не удалось развеять отчаяние Салы, ее покорность судьбе. Она только сказала, что пока на несколько дней поедет к маме, а потом что будет, то будет…

На следующий день я проводил Салу на вокзал, заставив ее как следует одеться и подкраситься, чтобы как-то замаскировать ее страшную худобу. Около билетной кассы я ужасно нервничал, но Сала была очень светлой блондинкой и совсем не походила на еврейку, так что все прошло благополучно. Мы расцеловались на прощание.

Вернувшись в пустую квартиру, я пытался разработать какой-то план своих дальнейших действий. Сердце болело за мать и сестру. Остаться с ними означало принять поражение, сдаться на милость судьбы, не сулившей нам ничего, кроме смерти от голода или немецкой пули. А покинуть их было настолько ужасно, что я заплакал.

После двух дней мучительных раздумий, так и не придя ни к какому решению, я был вынужден выбраться на поиски пропитания.

Я решил обратиться к давно знакомым полякам в надежде получить совет и немного еды. Мой выбор пал на семью Врона. Пан Врона, мастер на все руки, работал у отца в магазине, а его жена часто болтала с моей матерью. Пан Врона всегда оказывал нам мелкие услуги, к примеру, гасил свет в квартире и магазине в шабат, а когда стало понятно, что с приходом нацистов грозит еврейским семьям, пообещал моему отцу помощь. Отец спрятал у них в доме товар на несколько тысяч долларов. После вторжения немцев пан Врона к нам резко переменился, стал неприветлив, даже злобен, но я все-таки надеялся разжиться у них хотя бы куском хлеба.

Когда я постучал в дверь, меня встретила пани Врона, крупная женщина с широким лицом. Она пригласила меня войти, сказала, что рада мне, и принялась расспрашивать о моих домашних.

«Пани Врона, — сказал я, — вы же знаете, что творится в гетто. Там нечего есть, люди каждый день умирают сотнями».

Она изобразила на лице фальшивое изумление, хотя ни для кого не было секретом, как сейчас живется евреям. Мне тяжело было сознавать, что эта дама, еще недавно заискивавшая перед нами, нам больше никакой не друг.

Мы еще поговорили о каких-то пустяках, а потом я прямо спросил, сдержат ли они обещание, которое пан Врона дал отцу перед войной. Отца уже нет, и мне не на кого надеяться. Она принялась растерянно теребить фартук и сказала, что сама без мужа решить ничего не может. И общаться с евреями им вообще запрещено, ведь она служит вахтершей в подразделении СС на военном аэродроме.

Тут появился их сын Антек. Увидев меня, он раздраженно сказал, что меня сюда не звали и мне в их доме делать нечего. Мне бы сразу уйти, но надежда раздобыть хоть что-то съестное оказалась сильнее. Видимо, пани Врона все-таки сохранила остатки человеческого, потому что, поколебавшись, предложила мне супа с хлебом. Отказаться я не смог.

Пан Врона пришел около шести вечера — большой, крепкий мужчина с красным лицом пьяницы. Увидев меня, он еще больше побагровел, но, подавив волнение, собрался и попытался изобразить гостеприимство. Он энергично потряс мне руку и обнял за плечи.

— Как отец, Веник?

— Мой отец покоится в земле, — медленно выговорил я.

— Поешь что-нибудь. Или ты уже ел? — резко сменил тему Врона.

— Он уже поел супа с хлебом, — вмешалась его жена.

— Только суп? — воскликнул он. — Разве Беник не заслуживает большего?

Он вытащил бутылку водки и налил мне полный стакан. Я решительно отказался: чтобы быть готовым к любому повороту событий, требовалась трезвая голова.

В конце концов, пан Врона настоял, чтобы я остался у них ночевать. Он, увы, не может оставить меня в доме надолго — соседи тут же донесут, и вся семья окажется под угрозой. А вот утром мы непременно поговорим, как помочь мне. Разделив со мной ужин, пан Врона отвел меня в спальню и заботливо уложил спать.

Я ворочался больше часа, заснуть не давало ощущение неуверенности и смутного беспокойства. И еще отвлекали доносившиеся из гостиной неразборчивые голоса. Я встал и, чуть приоткрыв дверь, стал прислушиваться. Хозяева о чем-то спорили.

По обрывкам фраз я понял, что спорят они обо мне — как поступить с опасным незваным гостем. То, что я услышал, привело меня в ужас. Милейшая пани Врона требовала сдать меня эсэсовцам. Предложение ее мужа оказалось еще радикальней: зарубить спящего топором, а потом сказать полиции, что убили забравшегося в дом еврея-грабителя. Пани Врона отвергала саму идею кровопролития у себя в доме и умоляла мужа оставить это дело немцам. Сошлись они на том, что от меня надо любым способом поскорее избавиться, чтобы заодно раз и навсегда решить вопрос с при прятанным у них отцовским товаром.

Хозяева, словно ощутив мое присутствие, понизили голоса, и разобрать что-то еще мне никак не удавалось. Я закрыл дверь, приставил к ней стул и сел на него. Охватившая меня нервная дрожь не давала сосредоточиться, в голову ничего не приходило. Я лег на кровать, но так до утра и не уснул Все ждал, когда