Беглец из преисподней - Бернард Липман

превращенной в ночлежку синагоги привела меня в уныние. Слишком уж это напоминало гетто, из которого мне с таким трудом удалось выбраться. Может быть, жизнь под русскими ничем не лучше, чем под немцами? Неужто я, сбежав оттуда, очутился в таком же месте? Все это представлялось полным безумием. Мне требовалось время, чтобы совладать со своими эмоциями, разобраться в происходящем.

Вечером я, как и остальные, встал в очередь на временную кухню, устроенную в подвале. Мне дали видавшую виды оловянную тарелку с картофельным (из настоящей картошки!) супом, ломоть черного хлеба и кусок соленой свинины.

Ужин показался мне удивительно вкусным. Вычистив миску последним кусочком хлеба и съев его, я почувствовал себя почти счастливым. Я сбежал от нацистов. Меня досыта накормили. На дверях нет замков. Утром я выйду на улицы Белостока свободным человеком.

Несмотря на постоянный гул в зале и спертый воздух, я рано лег на свою лежанку, мгновенно заснул и проснулся только к самому завтраку. Быстро проглотив чай с хлебом, я вышел на улицу и двинулся к центру города. Не представляя, что буду делать дальше, я решил обратиться за советом к евреям — не к бездомным, которых, как и меня, временно приютили в ночлежке, а к евреям здешним, у кого есть свое жилье и работа.

Миновав несколько кварталов, я не обнаружил никаких признаков ни синагоги, ни еврейского района. Во всех польских городах евреев полным-полно, значит, я просто попал не в тот район. И, увидев католическую церковь, я решил войти и спросить, в каком направлении мне двигаться.

Поднимаясь по пяти каменным ступеням перед широкими дверьми, я удивился, отчего перед входом в храм так грязно. Лестницу толстым слоем покрывала грязь, похожая на затоптанный навоз. Когда я открыл дверь, то увидел нечто невероятное: церковь была превращена в конюшню! Вместо скамей и алтарного убранства между деревянными перегородками стоя ли лошади, несколько десятков лошадей, И все ото под большими витражными окнами…

Конюшня в храме меня потрясла. Да, католики в мши стране всегда преследовали и унижали евреев, но я родился в Польше, и католическая обрядность, уважение к ней. были глубоко укоренены во мне. Я подумал тогда, что на такое святотатство вряд ли реши лип, бы даже оккупанты немцы.

Пройдя еще несколько улочек, я набрел наконец на квартал с явно еврейским населением. Я подходит к мужчинам и женщинам, пытался заговорить, но люди испуганно отворачивались. После нескольких безуспешных попыток я понял, что и здесь, в Белостоке, люди тревожны и подозрительны, как и в оккупированных немцами городах.

Около полудня я зашел в булочную. Ее хозяин по фамилии Розенберг, веселый толстый человек лет пятидесяти пяти, в отличие от других местных евреев, встретил меня приветливо, а когда я поведал ему свою историю, проявил неожиданное радушие.

Пока мы стояли и разговаривали, я глаз не мог оторвать от широкого прилавка с витриной, за которым виднелась большая печь. Она источала сумасшедший аромат свежеиспеченного хлеба и пирожных, от которого у меня закружилась голова. Заметив мое состояние и поняв его причину, хозяин немедленно предложил закрыть булочную на обед и попробовать его выпечку. Друг их покупателей в булочной в это время не было, так что Розенберг быстренько опустил жалюзи перед дверью, запер ее и вывесил на окне табличку «закрыто». Мы уселись за кухонный стол, хозяин достал свежий белый хлеб, настоящее сливочное масло и холодное молоко. Я набросился на угощение. Розенберг улыбался и все подкладывал хлеба. При атом он подробно расспрашивал меня о маме и сестре, о переходе границы и допросе в НКВД. Потом он немного подумал, заложил руки за голову и заговорил.

«Самое главное, — сказал он, — не вляпайся ни в какие политические дела. Русские от этого просто бесятся. Что бы ты ни сказал — пропал. Поэтому ни с кем не заговаривай, кроме хорошо знакомых. Во-вторых, избегай всякого упоминания о немцах. От этого они бесятся тоже. Третье, — продолжал Розенберг, — особо не умничай, но и не веди себя как идиот. В общем, ничем не выделяйся, не высовывайся. Просто держи нос по ветру, и все будет в порядке». — и он рассказал несколько истории о людях, которые не следовали его советам. А я слушал да ел.

Пора было открывать булочную Когда я собрался уходить, Розенберг обнял меня и, сунув мне в руку десять рублей, пожелал удачи. Он добавил, что в нормальных обстоятельствах взял бы меня жить к себе, но теперь он уверен — скоро в Белостоке будут немцы, поэтому сам собирается вместе с семьей поскорее убраться в более безопасное место.

Вернувшись в старую синагогу, я принялся обдумывать сказанное Розенбергом, слухи, разговоры в ночлежке. Меня постоянно преследовали мысли об оставленных в гетто родных. Чтобы вызволить их, надо раздобыть деньги. А все в ночлежке сходились в том, что лучшее средство для этого — свое дело. Как я понимал, другого пути не было. А главная опасность заключалась в русских. Мне уже не раз говорили, как они беспощадны ко всему, что похоже на рыночные отношения.

Что ж, дело так дело. Несколько дней поразмыслив, я пришел к решению, которое представлялось мне идеальным. На подаренный Розенбергом червонец я купил несколько сапожных щеток и шесть банок гуталина, чтобы открыть первое в своей жизни собственное дело — чистку обуви. Это казалось мне безопасным, поскольку речь шла не о торговле, а об услуге, так что меня нельзя будет обвинить ни в чем, что связано с черным рынком. И еще я посчитал чистку очень выгодном бизнесом: в городе ни одного чистильщика, зато солдатни и офицеров в грязных сапогах полным-полно. Без клиентов не останусь.

Я не разочаровался в своем решении и за несколько дней развернул бизнес на пределе своих возможностей, пристроившись на большой площади напротив штаба — Красной армии. Почти все, входящие и выходящие оттуда, были в армейских сапогах. После знакомства с моими щетками многие подходили ко мне ежедневно.

За две недели я заработал больше двухсот рублей, чем очень гордился, даже не из-за заработка, а потому, что оказался таким деловым и сообразительным. Правда, меня несколько тревожило отсутствие других чистильщиков, но я решил чти просто я самый умный и деловой. Полагая, что вскоре у меня появятся конкуренты, я стал работать как сумасшедший — надо было, побыстрей скопить денег, чтобы вызволить родных из гетто. В дождь и вёдро, утром, в обед и вечером я чистил сапоги и за месяц собрал больше пятисот рублей

Увы, совсем скоро я узнал, почему никто, кроме