Беглец из преисподней - Бернард Липман

Пароход почему-то казался мне самым безопасным местом, и, хотя он должен был отплыть через несколько часов, я поднялся на борт и стал ждать. Это было суденышко едва ли длиннее тридцати метров с деревянными скамьями почти во всю палубу. На случай, если придется прятаться, я пристроился возле двери гальюна.

Когда пароход наконец отчалил от пристани и поплыл по реке, я почувствовал огромное облегчение. Это чувство не покидало меня на протяжении всего путешествия, за исключением остановок, когда на борт поднимались новые пассажиры.

Мы плыли всю ночь и часть следующего утра. Пассажиров было немного. Когда стемнело, многие улеглись на скамьях, подложив под себя свои пожитки. Я временами засыпал, но по большей части сидел и смотрел на огни деревень, мимо которых мы проплывали. Мои мысли все больше и больше обращались к дому, к родным, которых я так давно не видел.

Когда мы подошли к пристани в пригороде Варшавы, над Вислой висел густой туман, скрывавший все дальше двух десятков метров. Пароход причалил, что называется, вслепую. Когда матросы бросили швартовы, у меня екнуло сердце: на сходнях в молочном облаке я разглядел двоих в штатском и польского полицейского. Приплыл! Прямо в руки приплыл…

Мне ничего не оставалось, как встать и с невозмутимой миной ступить на сходни. Полицейский мельком взглянул на меня, а затем стал сверлить глазами других пассажиров. Я прошмыгнул между ними и, не оборачиваясь, двинулся в город.

Варшава, казалось, совсем не изменилась. На улицах полно людей. Прилавки центрального рынка, через который лежал мой путь, завалены продуктами, как это было в старые добрые времена, когда я ходил за покупками вместе с нашей домработницей.

Чем ближе я подходил к гетто, тем больше нервничал. Я избегал смотреть людям в глаза, а когда замечал, что на меня смотрят, быстро сворачивал на другую улицу. Моей целью был тоннель под стеной гетто, который я в свое время прорыл и через который не раз совершал вылазки в город за едой. Я бродил вокруг да около по булыжникам польского района, пока не убедился, что сарай над лазом и мой тоннель на месте. Обрадовавшись, я быстро прополз под пеной и очутился среди серых обшарпанных домов гетто. По улицам уныло шли согбенные люди с безрадостными лицами

Свернув на главную аллею, которая вела к нашему дому, я не удержался и побежал, на бегу смахивая текущие по лицу слезы. И вот я у двери. Громко, слишком громко, стучу, колочу в дверь. «Кто тут?» — это голос сестры. «Я! Я! Это я, Беник!» Дверь распахивается. Мы с Салой долго смотрим друг на друга. Она падает в обморок.

Я поднял Салу, поставил на ноги, крепко обнял. Так, в обнимку, мы молча простояли несколько минут. Потом мы засмеялись, заплакали, стали целовать друг друга, снова смеялись и плакали, наконец, одновременно, перебивая друг друга, заговорили…

— Где мама? — спросил я, впервые обратив внимание на мертвую тишину в доме.

— Она пошла искать хлеб.

— А папа?

Сала молча отвернулась. И я вдруг почувствовал, что моя любимая сестренка уже не та веселая, здоровая, жизнерадостная девушка, какую я знал с детства. Сала сильно постарела. Не повзрослела, постарела.

— Беник, папа умер, — прошептала она.

Эти слова поразили меня, словно молотом по голове ударили. На несколько секунд я потерял дар речи. Нет, только не мой отец! Этого не может быть! Он был самым сильным. Он был тем, кто придавал нам силы.

— Отец… умер? — выдавил я из себя.

— Две недели назад… — тихо сказала Сала.

Две недели! Если бы у меня хватило мужества убежать раньше, я мог быть здесь, чтобы защитить его. Я мог бы спрятать его, сдался бы в руки нацистам, только чтобы уберечь его. Нелепые, глупые мысли теснились в моей голове.

— Но он был так осторожен… Даже почти не выходил на улицу. — Я никак не мог свыкнуться с потерей отца, просто не верил, что его больше нет.

— Они не забрали его, Беннк, он просто… умер. — Сала грустно смотрела на меня.

— Что значит «просто умер»? Никто не умирает просто так!

— Умирают, когда нечего есть… Люди просто умирают от голода.

Едва Сала сказала это, вошла мама. Со слезами на глазах она сделала несколько неверных шагов ко мне, словно не веря, что снова видит навсегда пропавшего сына. Потом обняла меня и, гладя по голове, зарыдала.

Я ощутил мамины руки и забыл обо всем на свете. Еще долго мы стояли, обнявшись, и плакали. В эти минуты ко мне вернулось давно забытое ощущение безопасности в кругу родных, ушли все страхи, все пережитые ужасы. Но вскоре мои мысли вновь вернулись к неожиданной утрате, к отцу. Он всегда был моим кумиром, символом твердости и силы. Радость встречи с мамой и Салой сменилась гневом.

— Как он мог умереть с голоду? — закричал я, срываясь на визг. — Как вы допустили это? Почему вы все не распродали, не обменяли на хлеб? Я только что был на рынке…

Мама не ответила. Только обвела рукой комнату. Впервые я осмотрелся и увидел, что от прежней обстановки благополучной семьи ничего не осталось. Голые стены, старая неказистая мебель. Все выменяли, все…

От стыда за свои несправедливые упреки мне захотелось умереть на месте. Но мама понимала чувства, которые я испытывал. Она поцеловала меня в лоб и рассказала о последних днях отца.

До самого конца рядом с ним оставался наш близкий друг, знаменитый врач, а мама с Салой метались в поисках съестного, меняли на еду все, что у них осталось, что можно было выменять. Как могли, кормили истощенного отца, но к катастрофическому недоеданию добавилась дизентерия, его ноги страшно распух ли, большое сильное тело превратилось в скелет.

Мама опять заплакала навзрыд. И я вслед за ней.

На следующий день настало время отбросить эмоции и стать мужчиной, главой семьи. Я знал, что голодная смерть была теперь в гетто обычной, она косила всех подряд, кроме богачей разве что. И надо было достойно, следуя нашим еврейским обычаям, провести поминальную церемонию, что мы и сделали.

Теперь пришло время решать, как жить дальше. И я завел разговор с мамой и сестрой о нашем будущем. Потеря отца изменила их. Они наконец оказались готовы принять страшную реальность жизни в гетто, неизбежность скорой гибели и теперь могли думать о побеге. Вот