Беглец из преисподней - Бернард Липман

Ближе к полудню обессиленный Шимон внезапно упал. Мы с Янкелем вытащили его из ямы и стали приводить в чувство. Тут же подскочил охранник, сержант-эсэсовец.

— Вы что затеяли, лентяи? Чего не работаем? — спросил сержант, ухмыляясь. Говорил он, конечно, на немецком, который я знал еще со школы. Братья говорили только на идише, но из-за сходства языков кое-как поняли охранника.

Я попытался объяснить немцу, что Шимон упал не нарочно, что он потерял сознание от усталости, что сейчас он будет в порядке и вернется к работе. Тут подошел второй охранник. Он бросил брезгливый взгляд на поднявшегося Шимона и заметил прилипший к его губе кусочек мацы. Второй охранник что-то сказал сержанту, оба охранника приблизились к Шимону, изо всех сил пытавшемуся не упасть снова — перед немцами евреи должны были стоять по стойке «смирно».

— Что здесь у вас происходит? — спросил сержант. — Почему ты ешь солому? Разве вы, евреи, не знаете, что солому жрет только скотина? Людям положено есть хлеб!

— Сегодня нам можно есть только мацу, господин начальник, — робко возразил Шимон, чередуя слова на идише и немецком.

Немец злорадно заулыбался и заговорил тихим ласковым голосом, какого я никогда из уст гитлеровцев не слышал:

— Ты должен вернуться к работе, мой маленький жиденок. Поэтому тебе надо как следует поесть хлеба, чтобы стать большим и сильным.

Должно быть, эсэсовец знал, как важно для религиозных евреев неукоснительно соблюдать строгие правила и обычаи Песаха. А едва ли не важнейшее среди них — полный отказ от употребления в пищу всего квасного, короче говоря, ни крошки хлеба в рот, только маца.

Шимон молчал, в его глазах читался страх, лицо побелело.

Сержант обернулся, подозвал работавшего неподалеку Беренштейна и приказал ему сбегать в лагерь, принести хлеба. Вскоре Исаак вернулся с двумя кусками. Сержант протянул хлеб обоим братьям, они молча отвернулись. Тогда эсэсовец сильно ударил по лицу Янкеля, потом Шимона. Оба не устояли на ногах.

— Ну-ка жрите, жиды!

Братья еще дважды отказались от хлеба. Сержант вытащил пистолет и рукояткой ударил каждого по голове. Подбежали другие охранники и стали избивать братьев прикладами винтовок, пока те не потеряли сознание. В это время я катил тачку с песком по мосткам. Увидев, как Шимона бьют прикладами по голове, я оступился и упал в реку. Ледяная вода привела меня в чувство, и я умудрился вернуться к своей тачке незамеченным — внимание охранников было приковано к представлению на берегу.

Возвращаясь вечером после работы в барак, мы вели братьев под руки. Шимон едва волочил ноги, он был почти без сознания, из глубокой раны на голове текла кровь.

Мы шли строем, эсэсовец приказал нам петь. И мы нестройно затянули какую-то похабщину на мотив польского военного марша: «Аллилуйя, Аллилуйя, Аллилуйя! Хороши у девок в семнадцать рожи, а в восемнадцать груди тоже…» И я подпевал во всю глотку: «Во всем мире девки хороши! Как для тела, так и для души…» Кровь Шимона капала с моего рукава и создавала иллюзию нереальности происходящего, словно это не я плетусь в барак и ору непотребную галиматью, а мой двойник в нелепом кино

Вернувшись в лагерь, мы оставили братьев в так называемом лазарете. Я поел супа с хлебом и растянулся на нарах. Передо мной вновь проплыли события этого дня…

Около половины третьего утра дверь внезапно распахнулась, и в барак ворвались несколько гитлеровцев с визгливыми криками на немецком:

— Встать, грязные свиньи! Подъем, жиды! Все на выход!

До этого нас будили в такой час только однажды, когда случился побег. Как и в тот раз, нас выгнали на улицу, построили и каждого десятого расстреляли.

Я оглянулся. У всех заключенных лица были белее мела. В дверях барака парень по фамилии Ганткант внезапно упал ничком, то ли умер, то ли потерял сознание. Мальчишка-охранник из гитлерюгенда с криком подбежал к нему и дважды пнул в лицо, а когда тот не шевельнулся, выстрелил ему в голову.

В жуткой тишине мы высыпали на плац перед бараком и выстроились в шеренги. Все дрожали от холода и мерзкой измороси. Несколько минут ничего не происходило, а затем четверо малолетних гитлеровцев выволокли из барака Шимона и Янкеля.

Командир юных нацистов вызвал четырех добровольцев. Никто не шагнул вперед, тогда он ткнул пальцем в строй и выбрал четверку, в том числе и меня.

Мы четверо стояли перед немцами рядом с братьями по стойке «смирно», остальным евреям разрешили вернуться в барак. А нас под конвоем дюжины малолеток погнали в ночь.

В полной тишине мы вышли к берегу реки, где нам сунули лопаты и приказали рыть большую яму. Мы принялись копать под ударами прикладов, под дулами винтовок и автоматов.

Когда яма была глубиной уже почти два метра и столько же в поперечнике, а в предрассветном мраке казалась еще больше, нам велели вылезти из ямы, а братьям приказали спуститься туда. Смысл происходящего дошел до нашего сознания. Я не мог унять дрожи, кто-то рядом заплакал.

И тут Янкель без единого слова повернулся и побежал к реке. Трое юных гитлеровцев вскинули винтовки и залпом уложили его. Когда мы подошли к Янкелю, он был еще жив и, должно быть, испытывал страшную боль. Его кровь заливала нас, когда мы, взяв за руки и за ноги, понесли его к вырытой нами могиле. Ни у кого из нас не было сил тащить его иным способом.

Нам приказали бросить Янкеля в яму. Я попытался осторожно опустить тело вниз, но получил сильный удар прикладом в спину. «Бросай его!» Я посмотрел на стоящего рядом товарища, и мы бережно опустили Янкеля в могилу. Из ямы послышался слабый стон. Янкель был еще жив.

Все это время Шимон, словно окаменев, стоял на краю ямы. Теперь он опустился на колени и молил сохранить ему жизнь. Он весь трясся, разобрать слова было трудно.

Немцы какое-то время молча глядели на него, потом один из них сказал:

«Все равно ты сдохнешь. Так почему не сейчас».

Шимон отчаянно замотал головой и попытался отползти от ямы в направлении командира немцев. Один из юных гитлеровцев вскинул винтовку и прострелил Шимону ступню. Несчастный вскрикнул и повалился на землю. Стрелявший подошел к нему, с деланным отвращением наступил на плечо, и столкнул Шимона в яму.

Затем командир повернулся к нам и велел засыпать яму. Несколько мгновений никто из нас не двигался. Клацнули затворы винтовок. Мы медленно подняли лопаты и начали засыпать