Беглец из преисподней - Бернард Липман

К ночи наш товарняк прибыл в конечный пункт назначения неподалеку от Люблина. Двери наго на раскрылись, и мы увидели своих новых охранников — новую нереальную реальность. Должно быть, здешний командир СС решил дать возможность поиграть в солдатики соплякам из гитлерюгенда. Здоровенных солдат заменили одетые в разномастную форму подростки. «Вперед, жиды! Строиться! Шестеро в ряд!» — орали они, опьяненные властью над евреями. Резкие команды подростков, у которых еще ломались голоса, вызывали у нас больший ужас, чем ставшие уже привычными грубые окрики взрослых конвоиров.

Раздавая тумаки направо и налево, гитлеровские подростки принялись за построение колоны. А стоявшие рядом и наблюдавшие за своей юной сменой эсэсовцы хватали и били замешкавшихся заключенных.

После построения и долгого ожидания колонна быстрым шагом двинулась в путь. Очень скоро наши юные конвоиры стали гнать нас еще быстрее, почти бегом. Мне повезло, что я оказался в середине колонны, ближе к голове, потому что растянувшаяся людская масса в шестьсот человек заставляла последних особенно торопиться, чтобы не отстать. Гитлерюгенд. вооруженный железными прутьями, безжалостно избивал тех, кто не выдерживал темпа, тяжелого даже для молодых. Через несколько километров для многих стариков он стал непосильным. Я слишком устал и был подавлен, чтобы на ходу оборачиваться, но доносившиеся сзади окрики и выстрелы не оставляли сомнений в том, что там происходит.

После бесконечного пути показались огни Люблина. Колонна поднялась на вершину холма, где стояли несколько домов, из которых навстречу нам высыпала группа любопытствующих поляков. Один из них в ужасе от увиденного крикнул: «Немцы, что вы делаете?» Не отвечая, двое эсэсовцев на ходу несколько раз выстрелили в его сторону. Поляки разбежались. Трое остались лежать. Колонна продолжала идти.

На рассвете мы остановились в поле, где неподалеку виднелись какие-то уродливые сооружения. Все рухнули на промерзшую, покрытую настом землю. Некоторые сразу же заснули.

Через несколько минут появился рыжий эсэсовский офицер двухметрового роста. Он тяжело дышал — видимо, для него марш в таком темпе тоже оказался нелегким делом. Надменно глядя на нас, он сдвинул фуражку, чтобы отереть пот со лба, и потребовал раввина. Никто из шестисот человек не сдвинулся с места. Офицер надвинул фуражку, поправил ее и уперся руками в бока. В своей черной форме по фигуре, с черепом и скрещенными костями, он казался посланцем смерти.

— Спрашиваю еще раз, — проревел он, — и если никто не отзовется, я перестреляю всех как собак! Кто из вас раввин?

Через несколько секунд старик по имени Исаак Беренштейн тяжело поднялся с земли и сказал, что раввин это он.

Низкорослый и очень худой, он трясся от страха, его колени стучали друг о друга, когда он пытался сделать несколько шагов в направлении эсэсовца. Несколько раз споткнувшись, раввин подошел к офицеру и остановился перед ним.

«Отставших от колонны, жидов-саботажников, — сказал Беренштейну немец, — охрана застрелила. Надо подобрать трупы и прочитать молитвы, как у вас, евреев, принято».

Казалось, Беренштейн был просто потрясен тем, что еще жив. Он молча смотрел на эсэсовца, но быстро пришел в себя и организовал нескольких из нас, в том числе и меня, взять тачки, чтобы собрать тела убитых. На это ушло несколько часов.

Мы тесно уложили тела наших погибших товарищей в одном из деревянных домов в поле. Пока Беренштейн читал молитву, почти все плакали. А я не смог — слезы во мне будто высохли. Офицер довольно улыбался.

Гораздо позже я узнал, что полю, где мы остановились, было предназначено войти в историю, стать одной из самых жутких ее страниц. Здесь построили один из самых страшных гитлеровских лагерей смерти — Майданек…

На следующий день охранники разбили нас на две команды. Одна работала на строительстве новых домов в поле и тянула вокруг колючую проволоку. Другую команду, в которую попал я, немцы погнали на берег Вислы неподалеку, и мы влились в большую группу, которая была занята расчисткой русла. Здесь уже стоял небольшой лагерь за колючей проволокой.

Одни из нас, стоя в воде, грузили лопатами грязную жижу с песком в тачки, другие катили тачки по дощатым мосткам вверх. Позже мне не раз приходилось заниматься трудом пострашнее, а это было всего лишь очень тяжело. Люди в воде коченели от холода. Но пожалуй, кроме периодических побоев и постоянных оскорблений охранников, ничего особенного здесь не происходило. Обычный подневольный лагерный труд. Настоящая опасность грозила тем, кто уже был изрядно истощен постоянным голодом в Варшавском гетто. Некоторые из них теряли равновесие под тяжестью тачек и падали с мостков в воду. Тех, кто не утонул, пристреливали.

Мы ночевали в деревянных бараках на нарах, по крытых соломой. По утрам, прежде чем погнать на работу, нас строили и пересчитывали. Вечером снова пересчитывали и давали водянистый картофельный суп с куском хлеба. Мучительный голод долго не давал заснуть, хотя после долгих часов изнурительной работы к ночи мы валились с ног.

Через некоторое время между заключенными, у которых оставались какие-то деньги, и польскими крестьянами из соседних деревень сложились товарно-денежные отношения. У меня денег не было, но на свое счастье я успел подружиться с несколькими хорошими людьми, которые делились со мной своим скудной добавкой к лагерному пайку. Много написано об атмосфере враждебности заключенных друг к другу, царившей в фашистских концлагерях, — человек человеку волк. Это правда, такую атмосферу создавали нечеловеческие условия жизни, ее культивировали нацисты. Но правда и то, что была и дружба, и взаимопомощь, и люди порой отдавали последнее, чтобы спасти от смерти соседа по нарам. Такие люди и спасали меня от голодных обмороков. И еще — от смертельной тревоги, тоски, одиночества. Ведь мне еще не было и шестнадцати, и все мои мысли были с родителями и сестрой. Кто-то из заключенных умудрялся получать обрывки писем, клочки записок от родных. На это у меня не было ни малейшего шанса: никто из знакомых не знал, где я нахожусь…

Лагерь постепенно рос, начали поступать новые партии заключенных. Однако для большинства из нас работа на реке не прекращалась. В таком положении меня и застал Песах, один из главных праздников моего народа, светлый, семейный праздник, его проводят в кругу родных и близких. А мне предстояло встретить его в одиночестве.

В первый день пасхальной недели я работал на берегу реки у ямы, куда высыпали вычерпанный из реки песок. Рядом со мной копали братья Шимон и Янкель, молодые религиозные евреи. Первому