Беглец из преисподней - Бернард Липман

меня, не занялся столь выгодным гешефтом. Однажды около двух часов ночи меня грубо стащили с койки двое чекистов в мешковатой форме. Очутившись на полу, я спросил, в чем дело. Ответом были пинки в зад и в пах, отчего я не мог разговаривать несколько минут. Когда я, кряхтя и постанывая, вновь встал на ноги, мне дали мудрый совет: не задавать вопросов. Я послушно закивал, схватил свои пожитки и молча пошел за чекистами.

На армейском грузовичке меня привезли туда же, где и началась моя белостокская эпопея. Через несколько минут появился мой старый знакомый, рослый офицер НКВД. Он улыбнулся мне, узнав, и спросил, как дела. Не дожидаясь ответа, он строго, по-отечески объяснил, что я, щенок, занимаюсь незаконной деятельностью. В Красной армии все, от генералов до рядовых, сами чистят свои сапоги. Это социализм в его лучшем виде, сказал он. Подрыв такого порядка означает подрыв социализма. И добавил, что в штабе крайне недовольны тем, что красноармейцы и даже командиры прибегают к моим услугам.

Я попытался оправдаться своей неосведомленностью по части социализма, но он только покачал головой и снова улыбнулся. Указав на стул в коридоре, он велел ждать.

Когда меня впервые привели в это здание, я трясся от страха — был наслышан о том, что творят с людьми в НКВД, как много общего у этой русской службы с гестапо. Теперь же, после едва ли не ласкового обращения офицера, я решил, что в худшем случае у меня отберут заработанные деньги. Поэтому я спокойно сидел на жестком деревянном стуле и, как было велено, ждал.

До той поры я был убежден, что в искусстве заставлять людей ждать немцам нет равных. Однажды слышал о человеке, который в Варшаве прождал три часа, пока ему выдадут продовольственную карточку. Ну что ж, в этом деле немцы могут поучиться у русских. Я просидел как раз три часа до восхода солнца. Время от времени кто-то проходил мимо, не обращая на меня никакого внимания. Только раз, когда я встал со стула, чтобы размяться, ко мне тотчас подошел здоровенный тип и произнес несколько коротких слов, из которых я понял, что мне лучше сидеть на месте и не рыпаться.

Настало утро. После ночного избиения меня мучила сильная боль в почках. Мочевой пузырь был переполнен. Где-то к середине дня, когда терпеть, казалось, уже не стало сил, я задумался, как сильно меня изобьют, если я помочусь в углу…

Наконец пришли два новых энкавэдэшника и отвели меня на вокзал. Перед железнодорожным составом они втолкнули меня в толпу испуганных людей и ушли. Вооруженные русские в штатском грубо загоняли нас в вагоны. Мне пришло в голову, насколько обстоятельнее вели себя немцы, загружая заключенных в теплушки. Они строили людей в шеренги, считали и пересчитывали, а русские просто отделяли от толпы на глазок около сорока пяти человек и заталкивали в вагон, Здешние охранники обходились без форменной одежды, да и вообще в их поведении не замечалось военной дисциплины. Зато уверенность в себе, сила и упоение властью чувствовались, да еще как! На лицах охранников столь же отчетливо читались жестокость и беспощадность, как испуг и растерянность на лицах арестантов.

Меня втолкнули в уже полный вагон и закрыли дверь. В темноте я едва различал силуэты копошившихся вокруг, пытавшихся пристроиться у дощатых стен теплушки мужчин. Я попытался расспросить их, куда нас повезут, но, похоже, никто этого не знал.

После долгого ожидания старый паровоз, попыхтев и покряхтев, дернулся и медленно тронулся с места. Одна за другой лязгнули вагонные сцепки, и товарняк поехал. Я посмотрел вокруг на испуганные лица своих спутников и почувствовал, что ничего хорошего нас впереди не ждет.

Поезд едва полз, не быстрее двадцати пяти километров в час. Через щели в грубо сколоченных стенах теплушки можно было видеть зеленые поля и редкие поселки, мимо которых мы проезжали.

Дважды в день поезд останавливался, и нам давали похлебку и хлеб из передвижных кухонь. В вагоне не было параши, так что приходилось терпеть до очередной остановки на кормежку. Я к этому был привычен, но у многих дотерпеть не получалось. Один старик вообще страдал недержанием, и через несколько дней пути от него так пахло, что ему пришлось выделить целый угол вагона. Вскоре он умер.

Вместе с нами в теплушке ехал русский охранник, флегматичный крестьянский парень в солдатской форме. Его явно тяготили обязанности вагонного тюремщика, с нами он не разговаривал, все время сидел в одном месте, только время от времени вставал и вышагивал по вагону, как бы проверяя, не отстал ли кто.

Поначалу я ожидал, что дорога займет, как это было у немцев, всего несколько дней. Однако по прошествии недели стало ясно, что нам ехать и ехать. Поезд еле двигался, а на остановках царила жуткая неразбериха, из-за чего состав долгие часы простаивал. Так что за время пути я хорошо прочувствовал разницу между немецкой организованностью и русской безалаберностью, но так и не решил, что для нас, арестантов, лучше. Одно было ясно: несмотря на малую скорость, едем мы очень далеко. Города и поселки стали встречаться все реже и реже. Бесконечные поля уступали место лесным чащам. Мы ехали уже полтора месяца, за это время так похолодало, что нам приходилось прижиматься друг к другу, чтобы согреться. Очевидно, мы уже были в Сибири.

Наконец состав встал, и нас высадили. Мы очутились в маленьком бесцветном поселке, окруженном густым хвойным лесом. Земля укутана толстым слоем снега. Серенькие дома сплошь деревянные, а все место напоминало городок из американского вестерна.

Со станции нас привели прямо в местный отдел НКВД, который находился в таком же деревянном доме, как и все остальные, и выстроили во дворе. Через несколько минут появился маленький серый человек в очках и, вскарабкавшись на принесенный одним из солдат деревянный ящик, обратился к нам с короткой речью. Он сказал, что нас отобрали и привезли сюда поработать на благо родины-матери, что мы должны трудиться честно и самоотверженно, тогда рано или поздно наши мечты сбудутся и мы станем настоящими полноправными советскими гражданами.

После напутственной речи нам выдали старые телогрейки, что пришлось очень кстати, и погнали по заледеневшей грязной дороге — главной улице поселка. Пройдя километров восемь-девять, мы очутились среди полуразвалившихся крытых соломой кирпичных бараков вокруг нескольких деревянных строений административного вида. Нас разбили на группы по пятнадцать человек и распределили по баракам со спертым воздухом. Внутри пропахший дымом барак был разделен на две неравные комнаты. Большая