Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

Давно замечено, что товары, которыми, согласно «Раффельштеттенскому уставу», торгуют «славяне от ругов или богемов»: воск, рабы и лошади, — хорошо соответствуют традиционным статьям древнерусского экспорта, неоднократно упоминаемым в «Повести временных лет». По заключении договора с греками в 944 г. киевский князь Игорь отпустил византийских послов, одарив их «скорое (др.-русск. скора «шкура, мех») и чалядью и воском» (ПСРЛ, 1, стб. 54; 2, стб. 42); княгиня Ольга обещала византийскому императору Константину VII (945—959) дары — «челядь, воск и съкру» (там же, 1, стб. 62; 2, стб. 51); Святослав Игоревич говорил, что к нему в Переяславец Дунайский идут из Руси «скора и воск, мед и челядь» (там же, 1, стб. 67; 2, стб. 55); и т. д. Эти хрестоматийные данные подтверждаются и Ибрагимом Ибн Якубом, согласно которому из Праги вывозились рабы и меха (Куник — Розен, 1878, с. 49 и примеч. 2; Ibr. Ja’k., р. 49; впрочем, из текста трудно понять, в какой мере эти товары доставлялись в Прагу древнерусскими купцами, а в какой были местного происхождения). Лошади были, очевидно, чешским товаром («сребро и комони», по только что приведенным словам Святослава, шли к нему из Чехии и Венгрии). Обращает на себя внимание тот факт, что среди товаров «ругов» не названы меха («скора»); возможно, причина в том, что этот желанный на Западе товар не облагался таможенной пошлиной. Эти данные (помимо того, что они еще раз свидетельствуют в пользу тождества «ругов» «Устава» и руси) позволяют не только наметить пути дальнейшего движения русских товаров из Восточной Баварии (рабы были предметом дальней транзитной торговли, и трансконтинентальная работорговля достаточно часто упоминается в раннесредневековых источниках), но и поставить вопрос о времени возникновения торговых контактов между Средним Поднепровьем и немецкими землями по Среднему Дунаю.

Напомним, что сведения на этот счет, собранные в работе В. Г. Васильевского (1888, с. 121-150), относятся, если не считать «Раффельштеттенского устава», к XI–XII вв. и во всяком случае не дают оснований для суждения о возможных связях баварских земель с Восточной Европой в IX в., в эпоху, предшествовавшую созданию «Устава». Данные еврейских источников, не учитывавшиеся в своде В. Г. Васильевского, также не вносят ясности в вопрос, потому что сами не старше XI в. (Бруцкус, 1927, с. 3-11; Brutzkus, 1931, s. 97-110; idem, 1943, р. 31-41; Kupfer — Lewicki, 1956). Исключение составляет опубликованный менее двух десятилетий назад документ, происходящий из собрания Каирской генизы и представляющий собой, видимо, письмо еврейской (или иудаизированной хазарской) общины в Киеве (Golb — Pritsak, 1982, р. 3-71; Голб — Прицак, 1997, с. 17-98). О. Прицак относит письмо ко времени ок. 930 г., хотя есть основания датировать его более ранним временем: до 870/1 г. (Chekin, 1990, р. 384); однако, несмотря на такую древность, этот любопытный памятник мало что дает для нашей темы, поскольку, удостоверяя киевско-хазарские связи, он ничего не сообщает о связях Киева или хазар с Западом.

Еще меньше дают материалы археологии, так как, например, по нумизматическим находкам путь из Киева на Прагу и далее на Дунай, достаточно хорошо отраженный письменными источниками, практически не прослеживается ни на одном этапе его существования (Jakob, 1887, s. 36; Флоровский, 1961, с. 72-73; Потин, 1968, с. 50-51; Žemlička, 1995, s. 270; и др.). Можно указать на несколько кладов арабского серебра первой половины X в. в пределах позднейшей Галицкой земли и Закарпатья (Кропоткин, 1972, с. 197-202), но не ранее; наиболее древний из этих кладов (близ города Хуст Закарпатской области Украины) был зарыт, вероятно, ок. 902/3 г., т. е. одновременен «Раффельштеттенскому уставу» (Kupfer — Lewicki, 1956, s. 81; Кропоткин, 1972, с. 200; Fomin — Kovács, 1987). Западнее, на территории Венгрии, Словакии, Моравии, Чехии и Австрии, эти клады находят себе продолжение практически только в виде находок единичных куфических монет (Štĕpková, 1957, s. 73-96; Кропоткин, 1972, с. 201-202; Sláma, 1993, s. 1-3; Hahn W., 1991, s. 453-464). Разумеется, их можно так или иначе возводить к торговым отношениям с Восточной Европой, но и тогда нумизматические данные не дают оснований удревнять такие отношения за пределы рубежа IX–X вв.

Исследователи, насколько нам известно, пока не сумели дать удовлетворительного объяснения такому нумизматическому парадоксу — ведь на этих территориях не просто наличие, а и активное обращение серебряной монеты, в том числе и арабского дирхема, бесспорно засвидетельствовано письменными источниками: в баварском Подунавье — «Раффельштеттенским уставом» начала X в. (см. подробно в главе IV; напомним также, что с конца первой четверти IX в. в Регенсбурге чеканился каролингский денарий), в Праге — Ибрагимом Ибн Якубом в середине X в. Феномен имеет явно международный характер, и обширная зона почти полного отсутствия монетных кладов простирается далеко на восток, захватывая все земли южнее Припяти и западнее Днепра, а также территорию Хазарского каганата. Поэтому невозможно принять эпизодические попытки объяснить дело конкретными обстоятельствами в каждом отдельном случае: например, в Чехии — активной фискальной политикой пражских князей X в., которые якобы целенаправленно изымали монетное серебро из рынка в казну (Fiala, 1895, s. 12; Žemlička, 1995, s. 270). Очевидно, надо искать какие-то более общие причины, хотя такой поиск затруднен тем, что нумизматическая археология еще не выработала достаточно обоснованных методик анализа топографического распределения и монетного состава кладов, ограничиваясь чаще всего прямолинейными суждениями типа «есть клады — есть денежное обращение» (ср. меткие замечания А. В. Фомина: 1988, с. 109-113). Не будучи ни археологом, ни нумизматом, мы, разумеется, не можем браться за разрешение этой загадки и ограничимся здесь несколькими сугубо предварительными общими соображениями.

Наличие кладов указывает, понятно, на существование путей, по которым монета проникла к месту выпадения клада, но оно вовсе не говорит непременно об участии монеты в торговом обороте. Напротив, наиболее активная тезаурация должна была наблюдаться там, где деньги не на что было потратить. Об этом свидетельствуют и характерные наблюдения археологов, что арабский дирхем достигал отдаленных местностей Восточной Европы и оказывался в составе кладов на удивление быстро, в течение нескольких лет после чеканки (см., например: Колчин — Янин, 1982, с. 91-92; Фомин, 1982б, с. 16-21; Goehrke, 1992, s. 122); ясно, что такая монета не участвовала в денежном обращении на местном рынке, само существование которого в столь раннее время делается в силу сказанного проблематичным (о степени развитости или vice versa неразвитости денежного обращения в раннем средневековье, в отношении которой остается много неясного, см.