Владимир Путин и СВО - Рой Александрович Медведев

тоталитарный западный либерализм отнюдь не либерален, а вот Россия, для которой ценности либерализма всегда были чужды, в плане личной свободы продвинулась куда дальше. Совершенно очевидно, что наша страна сегодня гораздо свободнее Запада. Там, если даже неугодный мыслитель и не подвергнется гонениям со стороны государственных или правоохранительных органов, то эту неблагодарную задачу рьяно выполнит леволиберальная общественность, сделав его нерукопожатным и тем самым поставив крест на его дальнейшей общественной деятельности. Жесткие правила, что и как говорить о мигрантах, ЛГБТ, колониальном прошлом, мультикультурализме, феминизме и прочих темах, к которым преднамеренно сводится общественная дискуссия, делают западный культурный ландшафт убогим. У нас такого и близко нет. Несанкционированные демонстрации разогнать могут — и довольно круто. Но невозможно вообразить, чтобы кого-то стали травить за слово — написанное или произнесенное. Точнее, такое вполне реально, но только со стороны наших либералов в отношении их противников. В этом смысле в России, в отличие от Запада, настоящий либерализм, сторонником которого и назвал себя президент. Тут всё очевидно.

А вот исторический приговор либерализму, вынесенный Путиным в 2019 году, — событие более значимое, в том числе в цивилизационном масштабе. Эта фраза была сказана в точно выверенное время — ей президент обозначил важный для себя рубеж. Если в начале нулевых он прислушивался к либералам, в начале десятых — оппонировал им, то, вступая в третье десятилетие XXI века, он открыто заявил об историческом крахе их идеологии, фактически обратился ко всему миру, призывая отказаться от либеральной догматики в пользу трезвого и прагматичного этатизма. Одновременно Путин задал и новое направление критике либерализма: теперь он исходил не из абстрактного патриотизма, как это было раньше, но с артикулированных националистических позиций: «Эта либеральная идея предполагает, что вообще ничего не надо делать. Убивай, грабь, насилуй — тебе ничего, потому что ты мигрант, надо защищать твои права». В этих словах метко и ярко высвечена, пожалуй, самая болезненная проблема стонущего от нашествия мигрантов Евросоюза. В 2020 году, когда движение Black Lives Matter захлестнуло США и Западную Европу, Путин назвал происходящее «разрушительным явлением, без всякого сомнения»: «Если борьба за естественные права, законные права, приобретает характер разгула и погромов, то я здесь ничего хорошего для государства не вижу», — подчеркнул он.

В итоге мы видим странное противостояние, напоминающее древнегреческую трагедию: российский либерализм превратился в откровенно антигосударственную идеологию, а с уст Путина не сходит слово «патриотизм». Таким образом, маски прочно прилипли к обеим сторонам противостояния, которые против этого отнюдь не возражают. Разумеется, при таком накале страстей позиции сторон принимают гипертрофированные черты. Либералы всё более радикализируются и всё больше склоняются к революционному пути борьбы. Правда, в настоящее время они это делают вдали от России, куда они уехали после начала СВО. Позиция власти становится всё более консервативной и охранительной, смещаясь в сторону гражданского национализма. Путин всё явственнее сосредотачивается на конкретике российской субъектности, создавая идеологию из самой России. Если до этого патриотизм всегда был привязан к какому-то политическому конструкту — «за нашу советскую Родину», «за свободную демократическую Америку», — то сейчас Путин поставил во главу угла само государство.

Поэтому ему остается лишь использовать предельно общие государственнические образы, которые являются более или менее приемлемыми для большинства россиян. Пусть это большинство и весьма пестрое в идейном смысле — а значит, и довольно неустойчивое, тяготеющее к распаду на идеологически более однородные образования, — но ситуативно, здесь и сейчас оно пока что существует. Это зыбкое единство Путин поддерживает апелляцией к национальным интересам и госу-дарственническим ценностям, не уходя в абстракции и оставаясь в пределах сугубой конкретики. Он постоянно подчеркивает, что не осуждает другие страны за отстаивание собственных интересов, но при этом оставляет такое же право и за Россией. То есть путинское кредо предельно лаконично и просто: единственной ценностной константой в политике может быть только Родина. Подобный принцип «незамутненного» этатизма без каких бы то ни было идеологических «добавок» достаточно свеж и интересен.

Многое, очень многое изменилось в идеологическом конструировании после начала СВО. Спецоперация стала вехой, разделившей нашу постсоветскую историю на два периода. То, что было до 2022 года, сейчас воспринимается абсолютно другим временем. С одной стороны, раскол общества, произошедший в 1990-е годы, казался преодоленным, изжитым, а желанные единство и консолидация, особенно после «Русской весны» 2014 года, — достигнутыми. С другой стороны, немало людей в нашей стране не связывали с ней свое будущее — и даже не скрывали этого. «Правильные слова» часто говорились по отмашке сверху, были обязанностью, а не выражением подлинных мыслей и чувств.

После начала спецоперации всё моментально изменилось. Жизнь стала намного честнее и искреннее. Сегодня вещи называются своими именами, без представления желаемого как действительного, состоявшегося на самом деле, а не существующего лишь в намерениях. Неспроста Путин, как уже отмечалось выше, признался в ноябре 2024 года: «…мне бы не хотелось, чтобы Россия вернулась на путь, по которому шла до 2022 года <…>».

В ноябре 2023 года глава Следкома Александр Бастрыкин заявил о необходимости внесения в Конституцию России положений, фиксирующих государственную идеологию. Это событие привлекло к себе внимание по двум причинам.

Во-первых, о необходимости подобного изменения действующего Основного закона впервые публично высказалось столь высокое и в формальной, и — что гораздо важнее — в неформальной иерархии государственных деятелей лицо. Хорошо известно, что именно Бастрыкин регулярно говорит — откровенно и жестко — о мигрантской проблематике, и, похоже, его высказывания на этот счет постепенно приводят пусть и к медленным, но всё же подвижкам в решении этого наболевшего вопроса. Вряд ли на этот раз глава Следкома просто позволил себе некий экспромт про закрепление в Конституции государственной идеологии. Реалии продолжавшейся на тот момент уже почти два года СВО, особенно та вседозволенность, с которой противники курса на победу всё это время занимались антигосударственной деятельностью, причем не только за пределами страны, убеждали в том, что без четкого официального провозглашения неких мировоззренческих основ победить врага будет, как минимум, затруднительно, а еще сложнее — сохранить конструктивный консолидирующий настрой большинства общества, поддержавшего намерение власти выполнить все обозначенные цели спецоперации. Сегодня предельно ясно, что президентское определение патриотизма как идеологии, единственно возможной в условиях «современного демократического общества», нуждается в дальнейшем развитии в том числе на уровне конституционной нормы.

Во-вторых — и это, пожалуй, наиболее важная причина, почему высказывание Бастрыкина следует воспринять очень внимательно, — руководитель Следкома, хотя бы просто как юрист по образованию и тем более как глава важнейшей правоохранительной структуры, не может не знать, что статья 13 Конституции, в которой говорится