Роден - Дэвид Вейс

Огюст кивнул.

— Черт возьми! — воскликнул Далу. — Какой же ты скрытный.

Огюст сердито заметил:

— А о чем тут рассказывать?

— О работе, — ответил Далу.

— Подумаешь, работа декоратора! — взорвался Огюст. — Все такое красивенькое, гладенькое.

— И тошнотворное, — прибавил Дега.

— Вот именно, — сказал Огюст. — Я не верю в то, что делаю, меня эта работа не трогает. Я все делаю в алебастре, и в этом-то и несчастье. Мне надоела зализанность, эти аккуратненькие элегантные фигуры. Я понимаю, почему Микеланджело предпочитал мужское тело. Его куда трудней сделать красивеньким, утонченным, элегантным. А для меня главное — сделать их побольше и хорошо отполировать. Я превратился в последователя самой бездарной школы Фонтенбло[33]. Все должно быть маленьким, округлым. И чтобы никакой индивидуальности, разнообразия, выдумки, никакой души. Мое дело — украшательство. Чтобы все было чинно, благородно, без искры вдохновения. Обнаженные красотки, годные только для евнухов.

Ренуар грустно улыбнулся и сказал:

— Я тебя понимаю. Друг мой, я прошел ту же школу. В четырнадцать лет я десятками расписывал чашки и блюда в манере Буше. В шестнадцать, когда мое обучение было закончено, приказали расписывать фарфор в стиле Шардена. Затем веера в стиле мадам Помпадур[34]. В двадцать мне прочили большое будущее, я умел расписывать ширмы в какой угодно манере — под Пуссена, Буше или Фрагонара. Никто не мог соперничать со мной. Если бы вы только видели, какие это были прекрасные ширмы! Когда подкопил на Школу изящных искусств и бросил работу, хозяин чуть не обалдел. Сказал мне, что я идиот, что эти ширмы покупают теперь для самых роскошных будуаров в Париже. Говорил, если я начну писать на полотне, то я пропал, я разучусь расписывать все эти ширмы. Но я должен был бросить работу, хотел научиться писать обнаженное женское тело — вот что мне нравится. Хотя в Школе я этому никогда по-настоящему не научусь.

Огюст сказал уже спокойнее:

— Вот почему мне нужна мастерская, пусть даже и неудобная.

Дега горько расхохотался.

— И к тому же кому какое дело, что мы делаем? Да имеет ли значение то, что мы делаем…

— Конечно, имеет, — ответил Фантен. — Вот Мане, например, скоро выставит новую картину — «Олимпия». Я видел ее у него в мастерской. Это новое слово в изображении обнаженного тела.

Дега спросил:

— Она что, без ног и без рук?

— Нет, эта картина понятна каждому. Даже тебе, Дега. Прекрасная обнаженная натура.

— Тебе нравятся вся и все, — съязвил Дега.

— Неправда, — настаивал Фантен. — Мне не нравится Бугеро, Кутюр, Жером, Кабанель, Шассерио[35].

— И все равно ты малокритичен для хорошего художника, — сказал Дега.

— И еще мне иногда не нравится Дега, — добавил Фантен.

— От этого ты не станешь знатоком, — отозвался Дега. — Иногда мне самому не нравится Дега.

Огюст вывел их из конюшни. Ему надоели споры, и к тому же он точно знал теперь, что ему надо. Споры внесли ясность в его мысли. Лучше хоть эта мастерская, чем никакой. И еще ему не хотелось, чтобы они встретились с Розой, которая должна была скоро прийти.

Моне сказал Огюсту:

— Хотя я и вырос в Гавре, но родился неподалеку отсюда.

Огюст заинтересовался.

— И я тоже.

Они сравнили даты и обрадовались, обнаружив, что не только родились неподалеку друг от друга, но и с разницей всего в два дня. Удивило и такое совпадение, что их отцы пошли регистрировать их в ту же мэрию того же района и в один и тот же день. Огюст и Клод Моне отправились проверить, стоит ли мэрия на прежнем месте.

III

Лекок был недоволен, когда Огюст сообщил ему о новой мастерской. Он посмотрел на незаконченную женскую голову, над которой трудился Огюст, и сказал:

— Это несерьезная причина.

— Разве вам не нравится голова?

— Голова ни при чем. Все дело в девушке.

Огюст смутился.

— Я все знаю об этой мадемуазель, — сказал Лекок. — Какие уж тут секреты. Разве можно скрыть что-нибудь от привратника?

— Что же вы молчали?

— А что я мог сказать? Разве это остановило бы вас?

Кровь бросилась Огюсту в лицо, когда он понял, что Лекок его не одобряет. И Лекок был прав.

— Я совсем не против того, что вы переезжаете, — продолжал Лекок, хотя это не совсем соответствовало действительности: он был очень против, но не хотел подать виду. — Все дело в том, как вы переезжаете. Вы будете обязаны ей, а это может плохо кончиться.

— Я сам себе хозяин, — настаивал Огюст.

— Но вы живете ведь не только рассудком. А чувство ответственности, совесть? Об этом не думаете до поры, до времени, но вы ведь не такой, как большинство людей искусства. Конечно, для вас ваяние превыше всего, но у вас есть еще чувство долга.

— Мэтр, мне нужна девушка.

— Девушка, но не ответственность за нее. Она вам не подходит.

— Я не собираюсь на ней жениться.

— Тем не менее вы не из тех, кто способен поступиться своими обязанностями.

— Она хорошая натурщица.

— И еще она хорошо готовит, хорошая хозяйка и даже, возможно, хорошая любовница. Но вы ей задолжали, и со временем проценты на занятую сумму будут расти. Постепенно ваши плотские чувства будут удовлетворены, погаснут, а она останется, и, как бы вы ни пытались от нее избавиться, вы все равно будете помнить, какую помощь она вам оказала. И тогда обнаружите, что благодарность бывает подчас очень тяжелым бременем.

— Благодарю вас за совет.

— Запомните, — строго продолжал Лекок, — это опасно. — Он выступал в роли доброжелателя, и Огюст из благодарности неохотно уступил. — Но мне, Роден, вы ничем не обязаны. Ничем!

— Нет, многим. Но я… — Огюст запнулся и умолк.

— Ведь вам и сейчас приходится туго, верно? — резко произнес Лекок. — А будет еще труднее, когда вы захотите ее оставить.

— А если я не захочу ее оставить?

— Захотите. Вы познакомили ее с друзьями? С семьей? Со мной?

— Вы обижены.

— Нет, я только тогда чувствую обиду, когда вы говорите неправду, как сейчас.

— Она из деревни.

— А ваша семья откуда?

— И я не люблю посвящать других в свои дела.

— Отлично.

Огюст не двинулся с места, и Лекок закричал:

— Уходите, уходите немедленно! Я вам больше не нужен.

— Я думал, вы останетесь мне другом.

— Хорошо, что вам надо?

— Вы очень рассержены.

— Было бы куда хуже, если бы не был рассержен.

— Я не хочу терять с вами связь, мэтр.

— Я не собираюсь переезжать. Ключ от двери будет на прежнем месте.

IV

На следующий день