Интриги и котики кардинала Ришелье - Елена Владимировна Кисель

Кардинал набавил на служанку.

– Так и кошка ведь есть у мадемуазель!

Кардинал заверил, что котики – это святое, и дал пансион и кошке.

– А у нас сегодня кошка родила вчера котят! – осчастливил Буаробер патрона и растопырил пятерню, показывая, что кошка-то у мадемуазель зело плодовита.

– Больше котиков! – одобрил Ришелье и добавил и на котят.

Правда, злые языки говорили, что кошка был кот, а Буаробер и де Гурне просто «распилили» пансион на котят. Но кто там знает, может, кот был прогрессивен и идентифицировал себя кошкой или что-нибудь вроде.

Ещё Буаробер покровительствовал Корнелю, но тут случай вышел сложный, почти клинический. Корнель тоже был в «пятерке Ришелье», а потом как-то взял да и сочинил «Сида». Пьеса стала, что называется, блокбастером с бестселлером, немедленно появилась поговорка «Прекрасен как Сид», а Ришелье начал исходить на злобную зависть и устроил Корнелю травлю от имени авторов Академии. Потому что кто это тут смеет графоманить лучше великого кардинала, а?!

А может, дело было малость и в другом. Во-первых, «Сид» Корнеля был са-а-а-амую малость позаимствован у испанского автора де Кастро (но тут мы уже говорили, в литературе действовали правила «вор у вора утащил»). Во-вторых, пьеса, в которой декорации были испанскими и главные герои – испанцы – вышла в разгар войны Испании и Франции, когда Франция выхватывала от испанцев по полной. А происпанская партия при дворе кушала печень кардинала, как орёл Зевса – оный же орган у Прометея. Только печень Ришелье не обладала такой счастливой отращиваемостью. Потому от пьесы про благородных донов и дон Красного Герцога плющило и таращило, как политрука, который услышал, что подопечные тайно смотрят капиталистическо-буржуйские фильмы.

Из-за неприязни Ришелье Корнеля взяли в Академию только после смерти кардинала. Корнель же выдал Ришелье эпитафию в духе: «Ой, ну вот вроде как человек мне чего-то там хорошее сделал, но так-то он мне столько горестей принес и вообще столько всем нагадил, что даже и не знаю, что говорить». Поскольку при этом Корнель как-то позабыл вспомнить – где он был бы, если бы не Ришелье, это даёт нам право отнести автора «Сида» к виду Rattus literaturos (крыса литературная). История отнеслась к нему примерно так же: внезапно оказалось, что кроме тирана-Ришелье Корнель как-то никому и не нужен, потому в век Людовика Солнце известный автор помер в нищете.

С Буаробером, кстати, кардинал тоже эпически поссорился. Потому что Буаробер как-то явился на репетицию кардинальской пьесы в обществе известной куртизанки (можно сказать, выписал контрамарочку, по знакомству). Кто ж знал, что на репетицию принесёт Гастона и кто ж знал, что последний наболтает державному братцу в смысле: «А у Ришелье-то во дворце куртизанки табунами бегают!»

Когда до кардинала всё это дело дошло, он немедленно приобрёл тон своей мантии, взял аллегорическую кувалду и вдребезги расколотил аллегорическую чашу своего терпения. А потом выдал Буароберу совсем не аллегорический пендель, отчего тот, рыдая, полетел из Парижа прочь.

Ришелье, правда, по своему литературному секретарю вскоре соскучился. Он уже начинал тяжело болеть и потому хандрил с каждым годом всё больше. И тут-то Мазарини, который как раз подвизался при кардинале, решил Ришелье с Буаробером помирить. И помирил, и об этом тоже есть исторический анекдот.

Будто бы зашёл Буаробер к кардиналу, а тот к нему ручки-то тянет и рыдает вовсю! Тут бы писателю и порыдать за компанию, показывая – как он тронут встречей, а он как-то и не настроился. То ли кашки покушал плохо, то ли не может подумать о грустном (ну там, о бабуле, о котятах, о шансах Гастона на французский трон), то ли не взял с собой лук. Потому Буаробер возопил: «О-о-о-о, мне дурно!» – и упал где стоял. Кардинал так проникся этой сверчувствительностью, что тут же сам перестал рыдать и завопил: «Доктора!» – а Мазарини тут же заботливо подхватил: «Да-да, пустите же бедняге кровь… кхм, в лечебных целях!» В результате из Буаробера выкачали тазик крови, и о Мазарини он неизменно упоминал как о кровопийце, спасибочки большое, помирил, зараза, с патроном… Что не мешало Буароберу, кстати, потом служить именно Мазарини.

Но перед смертью насмешник и сатирик, если верить источникам, всё-таки вспомнил другого кардинала. И сказал, что вот, если бы с Господом Богом у него были бы отношения как с кардиналом Ришелье – лучшего б и желать нельзя.

А если говорить о том, чего сам Ришелье награфоманил – тут мы никак не обойдёмся без «Мирам». Её даже Дюма в свой роман поместил для знакомства Ришелье с Д`Артаньяном. Притом, если исходить из Дюма – Ришелье свою пьесу писал как-то подозрительно долго, потому что осада Ла-Рошели была в 1627-1628 гг., а пьесу поставили в 1639 г. Но кто там знает, может, Ришелье очень долго остужал блюдо своей мести. Потому что сюжет пьесы был самую малость говорящим.

Героиня пьесы отвергает чувства царя Фригии и предпочитает ему Аримана, фаворита царя Колхиды. При этом поёт всякое отчаянное, но не «А для испанки что дороже чести?», а даже более прямо:

Увы, преступна я! К врагу слепая страсть меня влечёт

И знаю я: от той любви беда отечеству грядет!

В общем, оно, конечно, антично, но очень прозрачно. Можно себе представить, с каким лицом сидела Анна Австрийская на премьере…