Союз, заключенный в Аду - Миранда Эдвардс

Гидеон не Оран.

Тянусь к ширинке Гидеона, однако руки снова предательски трясутся. Боже, какая я слабачка.

– Эй, нет, – он стискивает мои ладони и заставляет подняться на ноги. – Так дело не пойдет.

Гидеон поднимает меня на ноги и усаживает рядом. Его глаза сканируют мое лицо. Интересно, видно ли ему клеймо позора, которым меня наградили Оран и Конал? Видит ли Гидеон, насколько я осквернена?

– Я должен спросить, Аврора, – убрав несколько выбившихся из хвоста прядей мне за ухо, произносит он. – Твой муж вел себя недостойно с тобой?

Его вопрос выбивает весь воздух из моих легких. Гидеон видит, какая я грязная, и эту скверну мне не отмыть никогда. Я умерла в день своего четырнадцатилетия, моя душа почернела в тот день раз и навсегда. Я никогда не стану той невинной девочкой, которой меня хотят видеть. Я опустошенная, гнилая и уродливая внутри, и это необратимо.

– Я не могу… не хочу говорить о нем, – прикусив губу, сдерживаю подступающие слезы.

Умение плакать обманчиво воспринимаю как знак того, что у меня есть надежда. Ее нет. Ее нет вот уже пять лет.

Гидеон приобнимает меня и, подняв на руки, уносит в мою спальню. Я жажду, чтобы он остался, побыл со мной, поспал рядом, оберегая, но он уходит. Если прошлой ночью он не мог этого сделать, то сегодня Гидеон волен спать, где хочет. И это не со мной.

Глава 18

В Братве принято считать, что шрамы – показатель твоих заслуг перед синдикатом. После первой полученной моим братом пули Владимир устроил ему поход в один из наших борделей. Рома был в восторге и неделю хвалился, что теперь он мужчина. Я всеми силами пыталась опустить его с небес на землю и доказать, что он все еще прыщавый подросток. Но гордость шрамами касается лишь мужчин, женщины редко вступают в дела Братвы, мы должны быть идеальными, как фарфоровые куклы. Лишь однажды я слышала про одну наемницу, которой дали постоянное место головореза в синдикате,

Смотрю на себя в зеркало и не могу решиться выйти из каюты. Солнечные лучи, проникающие в каюту, падают на мои руки и бедра, и мне становится плохо. Гидеон уже видел все мои интимные части тела, не говоря уже о руках и ногах, но мне все равно стыдно.

Шрамы слишком уродливые. И это с собой сделала я. Оран ранил меня внутри, бил так, чтобы оставить как можно меньше видимых повреждений, но весь этот ужас на руках и бедрах сотворила я, не он. Как Гидеон не может считать мое тело отвратительным?

– Боже, это глупо… – опираясь на туалетный столик, опускаю голову к груди.

Сделав несколько глубоких вдохов, беру платье с постели, надеваю его поверх бледно-розового классического бикини и выхожу из каюты. Ранним утром Гидеон сообщил, что сегодня мы выйдем в море, и я с восторгом приняла идею. Я никогда не выходила в открытое море, да даже на катере не каталась. Честно говоря, я вообще мало где была. Однажды по делам Братвы отец летал в Гватемалу и взял меня с собой. Не самое разумное, по мнению мамы, решение, но я была в восторге. Моя жизнь всегда была очень скучной: школа для девочек, книги и занятия на фортепиано, которые я ненавидела всей душой. Если сейчас меня попросят что-нибудь сыграть, я даже не смогу найти нужную ноту. Поездка на Ибицу пусть и спонтанная, но очень желанная.

Поднимаюсь на верхнюю палубу, где расположен большой бассейн с шезлонгами, и вижу Гидеона, говорящего с кем-то по телефону. Только сейчас понимаю, что свой оставила в отеле. Зачем он мне, если мне никто не звонит? Даже собственные родители. Заметив меня, Гидеон убирает мобильный в сторону и подзывает стюарда. Присаживаюсь на шезлонг рядом и вижу подготовленную для завтрака посуду. Стюард приносит целую тележку со свежей выпечкой, соками и фруктами и накладывает нам.

Гидеон одет лишь в плавки, и мне открывается отличный вид на его пресс. И татуировки. Его грудь не тронута чернилами, но руки и плечи разрисованы. По обе стороны есть симметричные змеи, словно ползущие к его шее и норовящие укусить. Из их ртов капает яд, а глаза раскрашены ярко-желтым пигментом. Жутковатые, честно говоря. Есть несколько цитат, дат, а еще лилии цветом точь-в-точь, как глаза змей. На руках вытатуированы колючие проволоки, опоясывающие запястья.

Гидеон сдвигает солнцезащитные очки с переносицы на голову. Наклонив голову вбок, он говорит:

– Ты задержалась. Все в порядке?

Не сдерживаюсь от легкого смешка и отвечаю:

– Да, ты проголодался?

Мы завтракаем в тишине. Шум волн и свежий морской воздух успокаивают. Время на Ибице замедлилось. Нет ни ирландцев, ни их козней против меня. На яхте мы лишь вдвоем, если не считать персонал, но они такие тихие, что я практически их не замечаю.

– Рори, почему именно Ибица? – вдруг спрашивает Гидеон.

Еда встает комом в горле. Гидеон всегда знает, какой вопрос задать. Для него я открытая книга, которая просто не дает ему ответы. Гидеон внимательно смотрит на меня, словно может просканировать мою память и найти разгадку сам.

– Гид, почему ты называешь меня Рори? – меняю тему и отвожу взгляд к бассейну. – Даже родители называют меня только Авророй, а ты не похож на любителя прозвищ.

– Не знаю, просто хочется, – пожав плечами, говорит он.

Возникает неловкая пауза. Еда больше не выглядит аппетитной, поэтому мы, сняв одежду, идем к бассейну. Пока яхта в движении мы не можем искупаться в открытом море, а охладиться нам обоим не мешает.

***

– Так ты рос в интернатах?

Гидеон ставит бокал вина на стол и кивает.

Весь день мы плавали и загорали, в полдень посмотрели фильм в одной из кают с помощью прожектора. Толком мы ничего не делали, но я обожаю каждую минуту.

– Мы рано осиротели, и Росс не мог воспитывать нас, – объясняет он. – Он был слишком молод. У нас была чудесная тетушка, но она умерла. Росс занимался компанией с семнадцати лет, он дал нам шанс определиться, и мы выбрали семью. Все кроме Доминика, но его винить нельзя.

– Он не хотел заниматься семейным бизнесом? – интересуюсь я.

Доминик, как мне показалось, немного оторван от семьи. Его не было на свадьбе, да и в хронике о нем редко пишут. Пропавший принц.

– Не совсем, – растягивает слова Гидеон и поджимает губы. Мой вопрос похоже смутил его. – Росс… обидел его, но он все делал ради защиты семьи. Он