Современники - Юрий Николаевич Либединский

Москва с плачем и стенанием хоронила Есенина, В скорби о нем соединилась вся, тогда разделенная на группы и враждебные направления, советская литература. Вряд ли есть поэт-современник, не посвятивший памяти Есенина хотя бы нескольких строк. Стихотворение Маяковского возвышается над всеми прочими стихами, посвященными памяти Есенина, как достойный памятник собрату. Тогда еще состоявшее почти поголовно из юношей, пролетарское писательское движение выразило свое отношение к Сергею Есенину в хорошей статье Владимира Киршона, вышедшей тогда отдельной книжкой и по настоящее время представляющей известный интерес, — она вошла в однотомник Киршона, изданный в Гослитиздате.

Перед тем как отнести Есенина на Ваганьковское кладбище, мы обнесли гроб с телом его вокруг памятника Пушкину. Мы знали, что делали, — это был достойный преемник пушкинской славы.

31 января 1957 года

Зрячая любовь

I

Казалось, то было время, для расцвета «изящных искусств» никак не приспособленное. Улицы городов — не только уездных и губернских, но также Москвы и Петрограда — были завалены снегом, в учреждениях вешалки стояли пустые, так как здания не отапливались и ни служащим, ни посетителям не приходило в голову снимать верхнюю одежду. Никаких поездов, кроме эшелонов товарных теплушек, которые или везли хлеб из Сибири в столицу, или под краткими и грозными лозунгами: «Бей Врангеля!», «Долой польских панов!» — тянулись на фронт, не было. Паек выдавали не продуктами и даже не мукой, а зерном, а то и жмыхами. Старики рабочие бродили по замерзшим цехам, прикидывая на глазок, что требуется для того, чтобы вдохнуть жизнь в индустрию, и поджидали заводскую молодежь, которая, надев красноармейские шинели и опоясавшись ремнями, билась на фронтах с польскими панами и Врангелем.

По Украине и Сибири полыхали кулацкие восстания, и на стенах домов и заборов взор прохожего упирался в увеличенное изображение отвратительного насекомого. Ее, сыпнотифозную вошь, в то время изображали лучшие художники, и лучший поэт республики Маяковский в звучных и крепко слаженных стихах призывал бороться с ней.

И у нас в Челябинске молодой доктор Фрид, тоже в стихах, изложил концепцию борьбы с вошью, где была и такая строчка:

Вошь бывает головная, платяная, лобковая…

Стихи эти, сопровождавшиеся незамысловатыми рисунками, были изданы в нашем городе и, нужно думать, принесли по тем временам немало пользы.

Но наряду с этими прикладного характера произведениями Маяковский на эти же темы своим пером и своей кистью создавал шедевры. До сих пор мы с восхищением рассматриваем и изучаем замечательные плакаты тех лет. Но ведь не было, наверное, такого города, где бы свои собственные художники чем ни попадя — если не было краски, то печной сажей — не писали бы самодельных плакатов…

Особенно же расцвело в то время искусство театральное. Для него не требовалось ни красок, ни бумаги, а пьесы того времени — агитсуды — сочинялись в политотделах. Для изображения «капитала» нужно было только, чтобы один из нас, политработников, напялил реквизированную у местного денежного туза шубу, у ног его клали набитый битком мешок, к которому приклеивалась бумажка с изображением единицы, сопровождаемой чудовищным количеством нулей. На воображение эти нули, нужно признаться, действовали мало — тогдашняя валюта вся состояла из таких же все падающих в цене бумажек с бесчисленным количеством нулей, и даже находились теоретики, которые говорили: «Ну и слава богу, рубль летит в пропасть, туда ему и дорога! Все равно мы перейдем на социалистический товарооборот, посредством трудовых бон…» Над этими «трудовыми бонами» мы, коммунистическая молодежь того времени, сильно ломали голову и немало спорили о них.

Фантазеров тогда было множество. Одни, например, предлагали изобразить некое массовое действо, для чего нужно было мобилизовать весь гарнизон города. Ночью, под тревожный набат, в город должны были со всех концов, при свете факелов и заранее прорепетированных криках, войти воинские части с плакатами, на которых значились лозунги с восхвалением великих революционеров прошлого: «Честь Робеспьеру, Марату слава!..»

О том, что вместе с этим шествием в город могли прорваться также и белобандитские шайки, ходившие в окрестных лесах, вдохновенные авторы действа как-то не подумали.

Тиф, голод, бандиты… Но в нетопленых театральных залах и кинематографах происходили диспуты и лекции, в невиданно широких масштабах осуществлялась ликвидация неграмотности; вся Красная Армия стала огромной школой политического образования; для детей давались спектакли. Пьесы сочинялись тут же и устраивались конкурсы на лучшую пьесу, причем премии выдавались зерном и подсолнечным маслом.

Такая импровизированная пьеса, инсценировка известной сказки «Мальчик с пальчик», была поставлена, если мне не изменяет память, в связи со встречей нового 1921 года.

Детей было множество. Большой зал народного дома в Челябинске, наверное, никогда не видел столь крикливой, восторженной аудитории, — это были дети городской бедноты, пришедшие из привокзального поселка Порт-Артур, из хибарок заречной стороны. Советская власть работала впрок, с далеким политическим расчетом: сколько будущих энтузиастов-строителей первой и второй пятилетки сидело в этом нетопленом зале и с замиранием сердца следило за похождениями отважного малютки, который то выручал своих неуклюжих, огромных братьев, роли которых исполняли самые рослые актеры, то спасал своих престарелых отца и мать, то ловко обманывал хитрую бабу-ягу…

Но откуда достали такого мальчика, который действительно ростом был под стать аудитории, прыгал, как мячик, голос звонкий, а глаза необыкновенные — огромные, добрые, умные, они так и летали по аудитории, словно освещая ее… В этой маленькой и ловкой, худощавой фигурке, казалось, не было ничего женского — мальчишка и все тут. Но глаза выдавали, нетрудно было догадаться, что роль «мальчика с пальчик» играет талантливая актриса.

Это вовсе не была профессиональная актриса, это была молоденькая учительница Лидия Николаевна Сейфуллина.

II

Познакомиться на родине нам так и не пришлось, хотя Лидия Николаевна знала отца моего, была знакома и с моей матерью. Но вскоре она уехала в Сибирь, — там, в столице Сибири, в Ново-Николаевске (ныне Новосибирск), завязывался журнал «Сибирские огни». О том, как это произошло, Л. Н. Сейфуллина рассказала в своих чудесных, посвященных этому времени воспоминаниях.

Встретились мы уже в Москве. Всякому, кто будет заниматься историей возникновения советской художественной прозы, никак нельзя обойти творчество Сейфуллиной. Перечитайте такие ее вещи, как «Правонарушители», «Перегной», «Виринея» или «Александр Македонский», — и вы почувствуете, как и чем жило крестьянство в начале революции, вы увидите нарисованного без прикрас и потому особенно привлекательного в своей героической простоте русского коммуниста, на плечи которого история возложила нелегкую ношу быть представителем пролетарской диктатуры и вести за собой огромную мелкокрестьянскую страну.