Современники - Юрий Николаевич Либединский

И она поставила своей общественной задачей встречать молодого писателя еще «на подходе», еще до того, как он стал известен. Она сказала первое теплое слово таким, в будущем хорошим и разным, талантливым писателям, как С. Сартаков, Г. Марков, В. Тендряков, В. Закруткин, Ю. Капусто, Г. Гулиа, А. Коптелов, О. Маркова, Ю. Шестакова, Е. Мальцев, — я составил этот список уже после смерти Л. Н. Сейфуллиной, просмотрев написанные ею рецензии. Следует отметить, что у каждого из молодых писателей Л. Н. Сейфуллина находит то особенное, что свойственно именно этому писателю, и обязательно подчеркивает черты социалистического реализма.

«Я не могу защищать марксизм, — пишет Л. Н. Сейфуллина в одной из дневниковых записей 1934 года. — Это мне не по рангу и не по плечу… Но я могу и чувствую за собой право защищать социалистический реализм, и мне не стыдно, что слово «символизм» для меня страшно».

И далее она добавляет:

«Для литераторов, рожденных Советской Россией, есть слова, с которыми невольно ассоциируется сопротивление понятию «социалистическая правда». Одно из таких слов «символизм»…»

Людям из-за границы, которые по тем или иным причинам ощутили интерес к советской жизни, а также и некоторым представителям нашей литературной молодежи, может быть даже искренне кажется, что понятие «социалистический реализм» выдумано чуть ли не в порядке бюрократического постановления и спущено вниз писателям.

А между тем понятие это рождено самой жизнью литературы, ходом страстной борьбы за социалистическую литературу. Это было наилучшее выражение той «социалистической правды», за которую боролись такие писатели, как Л. Н. Сейфуллина. А когда такие импульсивные натуры, как Л. Н. Сейфуллина, борются за новое, они порою «перехлестывают» в отрицании старого. Потом, позднее, приходит время, когда и с этим старым можно разобраться. А в момент борьбы разобраться бывает трудно. Нужно бороться.

И Лидия Николаевна Сейфуллина всю жизнь боролась за новое. В том спектакле «Мальчик с пальчик», о котором я здесь вспоминал, был момент, когда отважный крошка, обувшись в сапоги-скороходы, схватив за руку одного из своих неповоротливых и огромных братьев, потащил за собой всю их вереницу — вперед, вперед, вперед…

Запомним такой Лидию Сейфуллину, — она такой была.

18 августа 1957 года

О Маяковском

I

Меня познакомили с Маяковским в начале 1923 года, в редакции журнала «Молодая гвардия», и он отнесся ко мне, автору недавно опубликованной, сильно нашумевшей повести «Неделя», хотя и вполне доброжелательно, но довольно безразлично, то есть именно так, как я, автор первой и пока единственной повести, вероятно, и заслуживал. Впрочем, о самой повести отозвался он одобрительно, назвав «Неделю» художественным протоколом революционных событий, что для него означало оценку положительную. Но, в отличие от других моих новых знакомцев по литературе, он не считал нужным проявлять по отношению ко мне ни любопытства, ни снисходительности, ни тем более видимости дружеских чувств.

Одет был Маяковский как-то по другому, чем мы все, еще не сбросившие одеяний военного коммунизма и гражданской войны — военных гимнастерок, сапог… Но при этом Маяковский ничем не походил также на женственных юношей, входивших в тогдашний «Союз поэтов», отпускавших длинные волосы, носивших какие-то дамские кофты и декламировавших свои стихи нараспев, кастратски тонкими голосами.

Маяковский, при всей скромности своего костюма, один из нас всех одет был по-европейски. Он носил огромные туфли какого-то иностранного, хотя и лишенного броского франтовства, фасона, его простая, с отложным воротничком рубашка была для того времени на редкость тщательно отглажена. Мы были лохматые — он чисто выбритый.

В очерке «Парижские провинции» Маяковский писал:

«Мы даже не заметили, как наши провинциальные города стали столицами республик, федераций, как городки стали центрами огромной революционной культуры и как Москва из второсортных городов Европы стала центром мира. Только в поездке по Европе, в сравнении, видишь гулливеровские шаги. Сейчас Париж для приехавшего русского выглядит каким-то мировым захолустьем. Все черты бывшей нашей провинции налицо… Конечно, все сказанное мною относится главным образом к душевной опустошенности, к остановке роста…»

Это было примерно то, что мы от него слышали, когда с жадностью ловили каждое его слово.

Однако не для такого рода бесед, приходил тогда Маяковский в редакцию «Молодой гвардии» — он вел переговоры принципиального характера. О чем шли переговоры, мне, в литературных делах тогда еще мало искушенному, было не очень понятно. Впрочем, я сам ушел из «Красной нови», от Воронского, повинуясь смутному побуждению, что мне нужно найти такое место, где собираются коммунистические силы в литературе, и в этом отношении «Молодая гвардия» меня устраивала. По этой же причине Маяковский решил связаться с журналом, являвшимся органом ЦК партии и ЦК комсомола, — я это в скором времени понял. Нетрудно было также уяснить, что Маяковский хлопотал не лично о себе, — хотя стихи его и появлялись на страницах «Молодой гвардии», но гораздо чаще печатались они то в «Красной нови», то в «Известиях». Нет, переговоры шли об идейном и художественном контакте с журналом «Молодая гвардия». Речь шла не о личном сотрудничестве Маяковского, а об участии в журнале того направления литературы, которое возглавлялось Маяковским, — насколько я помню, в результате переговоров заведование стихотворным отделом «Молодой гвардии» взял на себя Николай Николаевич Асеев. Вскоре он стал непререкаемым авторитетом в вопросах поэзии — даже для самых задиристых из молодых пролетарских поэтов.

Мне с Асеевым всегда было легко и просто, даже тогда, когда мы спорили, а споры, порою очень горячие, были основной особенностью тогдашней литературной жизни. Не так было у меня с Маяковским. Могу сказать со всей откровенностью — он всегда внушал мне робость, и если я отваживался рассматривать его, то украдкой. А почему? Хотя в редакцию «Молодой гвардии» он приходил дружелюбным и даже приветливым, я не мог забыть его таким, каким видел на диспутах, когда он выходил на трибуну словно со стиснутыми кулаками, готовый к отчаянной драке, и где он, словно мифологический титан, своим единственным, неповторимым голосом обрушивал слова-скалы на своих противников. Он внушал восхищение, преклонение.

Об источниках этих чувств к Маяковскому стоит рассказать подробнее, а для этого мне нужно вернуться к своим отроческим годам.

II

Можно ли любить поэзию в одиночку?! Мне всегда хочется понравившиеся стихи прочесть вслух кому-нибудь, чтобы вместе полюбоваться ими. Конечно, прочтение романа или повести тоже вызывает желание поделиться своими мыслями, но понравившиеся стихи всегда хочется произнести вслух.

С детских лет я любил стихи маньякально. Заучивать их наизусть, читать вслух по